большой буквы), пролетая однажды сквозь мироздание, посмотрит, лукаво
прищурясь, на землю, улыбнется и дохнет на нее, -- и старой, доброй земли не
станет. Жалко прекрасной пла-иеты, не правда ли? Но подумайте только, к
какому ужасному, кровавому, оргиастическому концу привела бы эта всеобщая
добродетель тогда, когда люди успели бы ею объесться по горло.
Впрочем, к чему .нам такие пышные примеры, как наша земля, Наполеон и
древние греки? Я сам улавливал изредка проявление этого страшного,
неисповедимого закона при самых обыденных обстоятельствах. Хотите, я вам
расскажу об одном простом случае, где я въявь почувствовал насмешливое
дыхание этого бога?
Дело было так. Я ехал из Томска в общем вагоне первого класса. Со мной,
в числе соседей, был молодой путейский инженер, чудесный малый, добродушный
толстяк. Простоватое русское лицо, холеное и круглое, белобрысый, волосы
ежиком, и сквозь них просвечивает розовая кожа... этакий ласковый, добрый
йорк-.ширчик! И глаза у него были какого-то мутно-голубого поросячьего
цвета.
Он оказался очень приятным соседом. Я редко видел таких
предупредительных людей. Сразу он уступил мне нижнее место, сам помогал мне
взгромоздить (Мой чемодан на сетку и вообще был так любезен, что становилось
даже немного неловко. На станциях он запасался провизией и вином и с милым
радушием угощал попутчиков.
Я сразу же заметил, что в нем кипит и рвется наружу какое-то большое
внутреннее счастье и что ему хочется видеть вокруг себя людей также
счастливыми.
Так это и оказалось на самом деле. Через десять минут он уже начал
выкладывать предо мной свою душу. Правда, я заметил, что при первых же его
излияниях соседи как-то неловко заерзали на своих
415
о
местах и уж слишком преувеличенно-усердно начали наблюдать дорожные
пейзажи. Впоследствии я узнал, что они слышали этот рассказ по крайней мере
по десяти раз каждый. Их участи не избег и я.
Ехал этот инженер с Дальнего Востока, где провел пять л'ет, и, стало
быть, не виделся пять лет со своей семьей, оставленной в Петербурге. Он,
собственно, рассчитывал пробыть в командировке самое большее год, но сначала
задержала казенная работа, потом подвернулось выгодное частное предприятие,
потом оказалось невозможным оставить дело, которое стало уж чересчур большим
и прибыльным. Теперь, ликвидировав все дела, он возвращался домой. Где же
тут было обвинять его за болтливость: пробыть пять лет вдали от любимой
семьи и возвращаться домой молодым, здоровым, с большой удачей и с
неиспользованным запасом любви! Какой человек мог бы подавить в себе
молчание, .смирить этот страшный зуд нетерпения, которое возрастает с каждым
часом, с каждой сотнею пройденных верст?
Я скоро от него узнал все семейные подробности. Его жену зовут
Сусанной, или "Оанночкой", а дочь носит странное имя "Юрочка". Он оставил
дочку трехлетним ребенком. "Воображаю, -- восклицал он, -- теперь совсем уж
барышня, -- невеста!" Узнал я и девическую фамилию его жены, и все бедствия,
которые они испытали вдвоем, когда он женился, будучи студентом последнего
курса, не имея даже двух пар панталон, и каким прекрасным товарищем,
нянькой, матерью и сестрой была в это время для него жена.
Он бил себя в грудь кулаком, краснел от гордости, сиял глазами и
кричал:
-- Если бы
прищурясь, на землю, улыбнется и дохнет на нее, -- и старой, доброй земли не
станет. Жалко прекрасной пла-иеты, не правда ли? Но подумайте только, к
какому ужасному, кровавому, оргиастическому концу привела бы эта всеобщая
добродетель тогда, когда люди успели бы ею объесться по горло.
Впрочем, к чему .нам такие пышные примеры, как наша земля, Наполеон и
древние греки? Я сам улавливал изредка проявление этого страшного,
неисповедимого закона при самых обыденных обстоятельствах. Хотите, я вам
расскажу об одном простом случае, где я въявь почувствовал насмешливое
дыхание этого бога?
Дело было так. Я ехал из Томска в общем вагоне первого класса. Со мной,
в числе соседей, был молодой путейский инженер, чудесный малый, добродушный
толстяк. Простоватое русское лицо, холеное и круглое, белобрысый, волосы
ежиком, и сквозь них просвечивает розовая кожа... этакий ласковый, добрый
йорк-.ширчик! И глаза у него были какого-то мутно-голубого поросячьего
цвета.
Он оказался очень приятным соседом. Я редко видел таких
предупредительных людей. Сразу он уступил мне нижнее место, сам помогал мне
взгромоздить (Мой чемодан на сетку и вообще был так любезен, что становилось
даже немного неловко. На станциях он запасался провизией и вином и с милым
радушием угощал попутчиков.
Я сразу же заметил, что в нем кипит и рвется наружу какое-то большое
внутреннее счастье и что ему хочется видеть вокруг себя людей также
счастливыми.
Так это и оказалось на самом деле. Через десять минут он уже начал
выкладывать предо мной свою душу. Правда, я заметил, что при первых же его
излияниях соседи как-то неловко заерзали на своих
415
о
местах и уж слишком преувеличенно-усердно начали наблюдать дорожные
пейзажи. Впоследствии я узнал, что они слышали этот рассказ по крайней мере
по десяти раз каждый. Их участи не избег и я.
Ехал этот инженер с Дальнего Востока, где провел пять л'ет, и, стало
быть, не виделся пять лет со своей семьей, оставленной в Петербурге. Он,
собственно, рассчитывал пробыть в командировке самое большее год, но сначала
задержала казенная работа, потом подвернулось выгодное частное предприятие,
потом оказалось невозможным оставить дело, которое стало уж чересчур большим
и прибыльным. Теперь, ликвидировав все дела, он возвращался домой. Где же
тут было обвинять его за болтливость: пробыть пять лет вдали от любимой
семьи и возвращаться домой молодым, здоровым, с большой удачей и с
неиспользованным запасом любви! Какой человек мог бы подавить в себе
молчание, .смирить этот страшный зуд нетерпения, которое возрастает с каждым
часом, с каждой сотнею пройденных верст?
Я скоро от него узнал все семейные подробности. Его жену зовут
Сусанной, или "Оанночкой", а дочь носит странное имя "Юрочка". Он оставил
дочку трехлетним ребенком. "Воображаю, -- восклицал он, -- теперь совсем уж
барышня, -- невеста!" Узнал я и девическую фамилию его жены, и все бедствия,
которые они испытали вдвоем, когда он женился, будучи студентом последнего
курса, не имея даже двух пар панталон, и каким прекрасным товарищем,
нянькой, матерью и сестрой была в это время для него жена.
Он бил себя в грудь кулаком, краснел от гордости, сиял глазами и
кричал:
-- Если бы