в жизни и, конечно, знали, на какие деньги был
устроен весь этот пасхальный стол вместе с пивом и "тенерифом". Но это
знание, однако, совсем не коробило и не угнетало нас.
Зоя рассказывала о своих ночных впечатлениях. В Братстве, где она
отстояла заутреню, была страшная теснота, но Зое удалось занять хорошее
место. Чудесно пел академический хор, а евангелие читали сами студенты, и
читали поочередно на всех языках, какие только есть на свете: по-французски,
по-немецки, по-гречески, и даже на арабском языке. А когда святили на дворе
пасхи и куличи, то сделалась такая толкотня, что богомольцы перепутали свои
припасы и перессорились.
Потом Зоя задумалась, развздыхалась и стала мечтательно вспоминать
великую неделю у себя в деревне.
-- Такие мы цветочки собирали, называются "сон", _ синенькие такие, они
первые из земли выходят. Мы делали из них отвар и красили яйца. Чудесный
выходил синий цвет.
А чтобы желтый был цвет, так мы луком яйца обертывали, шелухой, -- ив
кипяток. А то еще разноцветными тряпочками красили. А потом целую неделю
ходили по селу и били яйцо об яйцо. Сначала носиком, потом ж..кой, кто
перебьет другого, тот забирает себе. Один парнишка достал где-то в городе
каменное яйцо -- так он всех перекокал. Но когда дознались, в
396
чем дело, то у него все яйца отняли, а самого поколотили.
И целую святую неделю у нас качели. Одни -- большие посередь села: это
общественные. А то еще отдельно у каждых ворот маленькие качели -- дощечка и
пара веревок. Так всю неделю качаются все -- мальчишки и девчонки, и все
поют: Христос воскресе. Хорошо у нас!
Мы слушали ее молча. Жизнь так долго и ожесточенно колотила нас по
головам, что, казалось, навеки выбила из нас всякие воспоминания о детстве,
о семье, о матери, о прежних пасхах.
Между тем коленкоровая занавеска на окне холодно поголубела от
рассвета, потом стала темнеть и переходить в желтый тон и вдруг незаметно
стала розовой от отраженного солнца.
-- Вы не боитесь, господа, я открою окно? -- сказала Зоя.
Она подняла занавеску и распахнула раму. Вслед за нею и мы все подошли
к окну.
Было такое светлое, чистое праздничное утро, как будто кто-то за ночь
взял и вымыл заботливыми руками и бережно расставил по местам и это голубое
небо, и пушистые белые облака на нем, и высокие старые тополи, трепетавшие
молодой, клейкой, благоухающей листвой. Днепр расстилался под нами на
необозримое пространство -- синий и страшный у берегов, спокойный и
серебряный вдали. На всех городских колокольнях звонили.
И вдруг все мы невольно обернулись. Инженер плакал. Ухватившись руками
за косяк оконной рамы и прижавшись к нему лбом, он качал головой и весь
вздрагивал от рыданий. Бог весть, что делалось в его старческой,
опустошенной и израненной душе неудачника. Я знал его прежнюю жизнь' только
слегка, .по случайным намекам: тяжелая женитьба на распутной бабенке,
растрата казенных денег, стрельба из револьвера в любовника жены, тоска по
детям, ушедшим к матери...
Зоя жалостно ахнула, обняла инженера и положила его седую, с красной
бугристо;"! плешью голову себе на грудь и стала тихо гладить его плечи и
щеки.
397
-- Ах, миленький, ах вы, мой бедненький, -- говорила она певуче. --
Сама ведь я знаю, как трудно вам жить. Все вы, как песики заброше
устроен весь этот пасхальный стол вместе с пивом и "тенерифом". Но это
знание, однако, совсем не коробило и не угнетало нас.
Зоя рассказывала о своих ночных впечатлениях. В Братстве, где она
отстояла заутреню, была страшная теснота, но Зое удалось занять хорошее
место. Чудесно пел академический хор, а евангелие читали сами студенты, и
читали поочередно на всех языках, какие только есть на свете: по-французски,
по-немецки, по-гречески, и даже на арабском языке. А когда святили на дворе
пасхи и куличи, то сделалась такая толкотня, что богомольцы перепутали свои
припасы и перессорились.
Потом Зоя задумалась, развздыхалась и стала мечтательно вспоминать
великую неделю у себя в деревне.
-- Такие мы цветочки собирали, называются "сон", _ синенькие такие, они
первые из земли выходят. Мы делали из них отвар и красили яйца. Чудесный
выходил синий цвет.
А чтобы желтый был цвет, так мы луком яйца обертывали, шелухой, -- ив
кипяток. А то еще разноцветными тряпочками красили. А потом целую неделю
ходили по селу и били яйцо об яйцо. Сначала носиком, потом ж..кой, кто
перебьет другого, тот забирает себе. Один парнишка достал где-то в городе
каменное яйцо -- так он всех перекокал. Но когда дознались, в
396
чем дело, то у него все яйца отняли, а самого поколотили.
И целую святую неделю у нас качели. Одни -- большие посередь села: это
общественные. А то еще отдельно у каждых ворот маленькие качели -- дощечка и
пара веревок. Так всю неделю качаются все -- мальчишки и девчонки, и все
поют: Христос воскресе. Хорошо у нас!
Мы слушали ее молча. Жизнь так долго и ожесточенно колотила нас по
головам, что, казалось, навеки выбила из нас всякие воспоминания о детстве,
о семье, о матери, о прежних пасхах.
Между тем коленкоровая занавеска на окне холодно поголубела от
рассвета, потом стала темнеть и переходить в желтый тон и вдруг незаметно
стала розовой от отраженного солнца.
-- Вы не боитесь, господа, я открою окно? -- сказала Зоя.
Она подняла занавеску и распахнула раму. Вслед за нею и мы все подошли
к окну.
Было такое светлое, чистое праздничное утро, как будто кто-то за ночь
взял и вымыл заботливыми руками и бережно расставил по местам и это голубое
небо, и пушистые белые облака на нем, и высокие старые тополи, трепетавшие
молодой, клейкой, благоухающей листвой. Днепр расстилался под нами на
необозримое пространство -- синий и страшный у берегов, спокойный и
серебряный вдали. На всех городских колокольнях звонили.
И вдруг все мы невольно обернулись. Инженер плакал. Ухватившись руками
за косяк оконной рамы и прижавшись к нему лбом, он качал головой и весь
вздрагивал от рыданий. Бог весть, что делалось в его старческой,
опустошенной и израненной душе неудачника. Я знал его прежнюю жизнь' только
слегка, .по случайным намекам: тяжелая женитьба на распутной бабенке,
растрата казенных денег, стрельба из револьвера в любовника жены, тоска по
детям, ушедшим к матери...
Зоя жалостно ахнула, обняла инженера и положила его седую, с красной
бугристо;"! плешью голову себе на грудь и стала тихо гладить его плечи и
щеки.
397
-- Ах, миленький, ах вы, мой бедненький, -- говорила она певуче. --
Сама ведь я знаю, как трудно вам жить. Все вы, как песики заброше