через другое, накрест, ремень с
сумкой, -- идет --из телеграфа такой свежий, мясистый, крепкий и румяный, со
своим видом раскормленного, простоватого деревенского парня.
И чуть большая станция -- сейчас же ему телеграмма. Кондукторы так
избаловались, что уже сами бегали справляться на телеграф, -- нет ли для
него депеши. Бедный мальчик! Не мог он скрыть в себе своей радости и читал
нам телеграммы вслух, точно у нас и других забот не могло быть, кроме его
семейного счастья. "Будь здоров, целуем, ждем нетерпеливо, Сан-ночка,
Юрочка". Или: "С часами в руках слежу по расписанию от станции до станции
твой путь, душой и мыслью с тобой", -- и все в этом роде. Ей-богу, была даже
одна такая телеграмма: "Поставь часы по Петербург- • скому времени, ровно в
11 гляди на звезду Альфа Большой Медведицы, -- я тоже".
Между нами был один пассажир -- владелец, бухгалтер или управляющий
золотого прииска, сибиряк, ликом вроде Моисея Мурина: сухое длинное лицо,
густые черные суровые брови и длиннейшая, пышная седеющая борода, --
человек, как видно, чрезвычайно искушенный жизненным опытом. Он осторожно
заметил инженеру:
-- А знаете, молодой человек, вы напрасно телеграммами так
злоупотребляете,
418 --
-- Что вы? Каким образом напрасно?
-- А так, что нельзя же все время дамочку держать в таком приподнятом
'и взвинченном настроении. Надо и чужие нервы щадить.
Но он только рассмеялся и похлопал мудрого человека по колену.
-- Эх, батенька, знаю я вас, людей старого завета. Вы в дорогу-то
собираетесь тишком-тишком, норовите нагрянуть нежданно-негаданно. А все ли,
мол, у меня в порядке около домашнего очага? А?
Но иконописный человек только шевельнул своими бровищами и ухмыльнулся.
-- Ну-к что ж. И это --иногда невредно.
От Нижнего с нами ехали уже другие пассажиры, от Москвы -- опять новые.
Волнение моего инженера все нарастало, -- что с ним было делать? Он умел
быстро со всеми перезнакомиться. С женатыми людьми говорил о святости очага,
холостым пенял на неряшливость и разор холостой жизни, с девицами сводил
разговор на единую и вечную любовь, с дамами толковал о детках. И сейчас же
переходил к своей Санночке и своей Юрочке. До сего времени у меня в памяти
осталось, как его дочурка говорила: "А я в жолтыф сапо-гаф", "против нас
ваптекарский магазин". И еще один разговор. Она тискала кошку, а кошка
мяукала. Мать ей говорит: "Оставь,, Юрочка, кошку, ей больно". А она
отвечает: "Нет, мама, это кошкее удовольствие". И еще, как она увидела на
улице воздушные шары и вдруг сказала: "Мама, какие они восторгатель-ные!"
Мне все это казалось нежным, трогательным, но немного, признаюсь, и
скучноватым.
' Утром мы подъезжали к Петербургу. День был мутный, дождливый, кислый.
Туман не туман, а какая-то грязная заволока окутывала ржавые, жидкие сосенки
и похожие на лохматые бородавки мокрые кочки, тянувшиеся налево и направо
вдоль пути. Я встал раньше, чтобы успеть умыться, и в коридоре столкнулся с
инженером. Он стоял у окна и поглядывал то на дорогу, то на часы.
-- Доброго утра,--сказал я, -- что вы делаете?,
419
-- Ах, здравствуйте, доброго утра. Да вот я проверяю скорость поезда,
-- теперь идем около шестидесяти верст в час.
-- По часам проверяете?
-- Да. Это очень просто. От столба до столба, видите ли, двадцать пять
саж
сумкой, -- идет --из телеграфа такой свежий, мясистый, крепкий и румяный, со
своим видом раскормленного, простоватого деревенского парня.
И чуть большая станция -- сейчас же ему телеграмма. Кондукторы так
избаловались, что уже сами бегали справляться на телеграф, -- нет ли для
него депеши. Бедный мальчик! Не мог он скрыть в себе своей радости и читал
нам телеграммы вслух, точно у нас и других забот не могло быть, кроме его
семейного счастья. "Будь здоров, целуем, ждем нетерпеливо, Сан-ночка,
Юрочка". Или: "С часами в руках слежу по расписанию от станции до станции
твой путь, душой и мыслью с тобой", -- и все в этом роде. Ей-богу, была даже
одна такая телеграмма: "Поставь часы по Петербург- • скому времени, ровно в
11 гляди на звезду Альфа Большой Медведицы, -- я тоже".
Между нами был один пассажир -- владелец, бухгалтер или управляющий
золотого прииска, сибиряк, ликом вроде Моисея Мурина: сухое длинное лицо,
густые черные суровые брови и длиннейшая, пышная седеющая борода, --
человек, как видно, чрезвычайно искушенный жизненным опытом. Он осторожно
заметил инженеру:
-- А знаете, молодой человек, вы напрасно телеграммами так
злоупотребляете,
418 --
-- Что вы? Каким образом напрасно?
-- А так, что нельзя же все время дамочку держать в таком приподнятом
'и взвинченном настроении. Надо и чужие нервы щадить.
Но он только рассмеялся и похлопал мудрого человека по колену.
-- Эх, батенька, знаю я вас, людей старого завета. Вы в дорогу-то
собираетесь тишком-тишком, норовите нагрянуть нежданно-негаданно. А все ли,
мол, у меня в порядке около домашнего очага? А?
Но иконописный человек только шевельнул своими бровищами и ухмыльнулся.
-- Ну-к что ж. И это --иногда невредно.
От Нижнего с нами ехали уже другие пассажиры, от Москвы -- опять новые.
Волнение моего инженера все нарастало, -- что с ним было делать? Он умел
быстро со всеми перезнакомиться. С женатыми людьми говорил о святости очага,
холостым пенял на неряшливость и разор холостой жизни, с девицами сводил
разговор на единую и вечную любовь, с дамами толковал о детках. И сейчас же
переходил к своей Санночке и своей Юрочке. До сего времени у меня в памяти
осталось, как его дочурка говорила: "А я в жолтыф сапо-гаф", "против нас
ваптекарский магазин". И еще один разговор. Она тискала кошку, а кошка
мяукала. Мать ей говорит: "Оставь,, Юрочка, кошку, ей больно". А она
отвечает: "Нет, мама, это кошкее удовольствие". И еще, как она увидела на
улице воздушные шары и вдруг сказала: "Мама, какие они восторгатель-ные!"
Мне все это казалось нежным, трогательным, но немного, признаюсь, и
скучноватым.
' Утром мы подъезжали к Петербургу. День был мутный, дождливый, кислый.
Туман не туман, а какая-то грязная заволока окутывала ржавые, жидкие сосенки
и похожие на лохматые бородавки мокрые кочки, тянувшиеся налево и направо
вдоль пути. Я встал раньше, чтобы успеть умыться, и в коридоре столкнулся с
инженером. Он стоял у окна и поглядывал то на дорогу, то на часы.
-- Доброго утра,--сказал я, -- что вы делаете?,
419
-- Ах, здравствуйте, доброго утра. Да вот я проверяю скорость поезда,
-- теперь идем около шестидесяти верст в час.
-- По часам проверяете?
-- Да. Это очень просто. От столба до столба, видите ли, двадцать пять
саж