ен -- двадцатая часть версты. Стало быть, если мы проехали эти двадцать
пять сажен со скоростью четырех секунд, то часовая скорость равна сорока
пяти верстам; если в три -- то шестидесяти, а --в две -- девяноста. Впрочем,
можно узнать скорость и без часов, -- нужно только уметь отсчитывать
секунды: надо как можно скорее, но, однако, явственно, считать до шести, вот
так: раз, два, три, четыре, пять, шесть... раз, два, три, четыре, пять,
шесть... -- это способ австрийского генерального штаба.
Так он говорил, бегая глазами и переминаясь на месте, но я, конечно,
отлично знал, что весь этот счет австрийского генерального штаба -- один
только отвод глаз и что просто-напросто инженер обманывал свое нетерпение.
За станцией Любань на него даже жалко стало смотреть. Он на моих глазах
побледнел, осунулся и как будто постарел. Он даже говорить перестал.
Притворялся, будто бы читает газету, но видно было, что это занятие ему
противно и тошно, да и держал он газету иногда вверх ногами. Посидит-посидит
на месте минут пять и снова бежит к окну, и опять сядет и дергается на
месте, точно подталкивает поезд вперед, и опять подойдет к окну в проходе и
давай проверять по часам, -- так и вертит головой влево и вправо. Ах, как я
знаю, -- да и кто не знает? -- что дни и недели ожидания пустяки в сравнении
с этим последним получа-ooMj с последнею четвертью часа.
Но вот наконец семафор, бесконечная путаница пересекающихся рельсов,
вот длинная деревянная платформа, бородатые артельщики в белых фартуках...
Инженер надел свое форменное пальто, взял ручной сак и вышел на переднюю
площадку. Я же выглянул в окно, чтобы крикнуть носильщика, как только поезд
остановится. Из своего окна я отлично видел инженера, который также
высунулся из открытой двери, что ве-
420
дет на ступеньки. Он заметил меня, закивал головой и
•улыбнулся, но я успел издали заметить, что он был поразительно,
неестественно бледен в эту минуту.
Мимо нашего вагона мелькнула высокая дама в какой-то серебристой
кофточке, в большой бархатной шляпе, под синей вуалью. Была с ней и девочка
в коротком платье, с длинными ножками, в белых гамашах. Обе они тревожно
посматривали, одновременно провожая головами каждое окошко. Но они
пропустили. Я слышал, как инженер крикнул странным, глухим и вздрагивающим
голосом:
-- Санночка!
Кажется, обе обернулись. И вдруг... Короткий, страшный вопль... Никогда
не забуду... Какой-то ни на что не похожий крик недоумения, ужаса, боли и
жалобы...
На секунду я увидел голову инженера, без шапки, где-то между низом
вагона и платформой, увидел не лицо, а его светлые волосы ежиком и розоватое
темя, но голова только мелькнула, и больше ничего не осталось...
Потом меня допрашивали, как свидетеля. Помню, как я все пытался
успокоить его жену, но что в таких случаях скажешь? Я видел и его:
.расплюснутый, исковерканный, красный кусок мяса. Он уже и дышать перестал,
когда его вынули из-под вагона. Передавали, что ему сначала отрезало ногу,
но он инстинктивно хотел поправиться, повернулся и попал под колеса грудью и
животом.
И вот подходит самое страшное во всем том, что я вам рассказываю. В эти
тяжелые, никогда не забываемые минуты меня ни на момент не оставляло
странное сознание: "Глупая смерть, -- думал я, -- нелепая смерть, жестокая,
несправ
пять сажен со скоростью четырех секунд, то часовая скорость равна сорока
пяти верстам; если в три -- то шестидесяти, а --в две -- девяноста. Впрочем,
можно узнать скорость и без часов, -- нужно только уметь отсчитывать
секунды: надо как можно скорее, но, однако, явственно, считать до шести, вот
так: раз, два, три, четыре, пять, шесть... раз, два, три, четыре, пять,
шесть... -- это способ австрийского генерального штаба.
Так он говорил, бегая глазами и переминаясь на месте, но я, конечно,
отлично знал, что весь этот счет австрийского генерального штаба -- один
только отвод глаз и что просто-напросто инженер обманывал свое нетерпение.
За станцией Любань на него даже жалко стало смотреть. Он на моих глазах
побледнел, осунулся и как будто постарел. Он даже говорить перестал.
Притворялся, будто бы читает газету, но видно было, что это занятие ему
противно и тошно, да и держал он газету иногда вверх ногами. Посидит-посидит
на месте минут пять и снова бежит к окну, и опять сядет и дергается на
месте, точно подталкивает поезд вперед, и опять подойдет к окну в проходе и
давай проверять по часам, -- так и вертит головой влево и вправо. Ах, как я
знаю, -- да и кто не знает? -- что дни и недели ожидания пустяки в сравнении
с этим последним получа-ooMj с последнею четвертью часа.
Но вот наконец семафор, бесконечная путаница пересекающихся рельсов,
вот длинная деревянная платформа, бородатые артельщики в белых фартуках...
Инженер надел свое форменное пальто, взял ручной сак и вышел на переднюю
площадку. Я же выглянул в окно, чтобы крикнуть носильщика, как только поезд
остановится. Из своего окна я отлично видел инженера, который также
высунулся из открытой двери, что ве-
420
дет на ступеньки. Он заметил меня, закивал головой и
•улыбнулся, но я успел издали заметить, что он был поразительно,
неестественно бледен в эту минуту.
Мимо нашего вагона мелькнула высокая дама в какой-то серебристой
кофточке, в большой бархатной шляпе, под синей вуалью. Была с ней и девочка
в коротком платье, с длинными ножками, в белых гамашах. Обе они тревожно
посматривали, одновременно провожая головами каждое окошко. Но они
пропустили. Я слышал, как инженер крикнул странным, глухим и вздрагивающим
голосом:
-- Санночка!
Кажется, обе обернулись. И вдруг... Короткий, страшный вопль... Никогда
не забуду... Какой-то ни на что не похожий крик недоумения, ужаса, боли и
жалобы...
На секунду я увидел голову инженера, без шапки, где-то между низом
вагона и платформой, увидел не лицо, а его светлые волосы ежиком и розоватое
темя, но голова только мелькнула, и больше ничего не осталось...
Потом меня допрашивали, как свидетеля. Помню, как я все пытался
успокоить его жену, но что в таких случаях скажешь? Я видел и его:
.расплюснутый, исковерканный, красный кусок мяса. Он уже и дышать перестал,
когда его вынули из-под вагона. Передавали, что ему сначала отрезало ногу,
но он инстинктивно хотел поправиться, повернулся и попал под колеса грудью и
животом.
И вот подходит самое страшное во всем том, что я вам рассказываю. В эти
тяжелые, никогда не забываемые минуты меня ни на момент не оставляло
странное сознание: "Глупая смерть, -- думал я, -- нелепая смерть, жестокая,
несправ