нные...
старенькие... одинокие. Ну, ничего, ничего... потерпите, голубчики мои...
Бог даст, все пройдет, и дела поправятся, и все пойдет по-хорошему... Ах вы,
родненький мой...
С трудом инженеру удалось справиться. Веки у него набрякли, белки
покраснели, а распухший нос стал почти синим.
-- Чегт! Негвы пгоклятые! Чегт! -- говорил он сердито, отворачиваясь к
стене.
И по его голосу я слышал, что у него в горле, во рту и в носу еще стоят
едкие невылившиеся слезы.
Через пять минут мы стали прощаться и все почтительно поцеловали руку у
Зои. Мы с инженером вышли последними, и как раз у самых дверей Зонного
номера на нас наскочил возвращавшийся из гостей студент.
-- Ага! -- воскликнул он, улыбаясь и многозначительно вздернув брови.
-- Вы в-вон откуда? Гм... раззз-говелись, значит?
В тоне его голоса мы услышали определенную гнусность. Но инженер
великолепно • и медленно смерил его взглядом от сапог до верха фуражки и
после длинной паузы сказал через плечо тоном непередаваемого презрения:
-- Сссуслик!
ИСКУШЕНИЕ
-- Вот вы все говорите: случай, случай... Да ведь в том-то и дело, что
на всякий пустячный случай можно взглянуть поглубже.
Позвольте заметить, что мне теперь уже шестьдесят лет. А это -- как раз
такой возраст, когда человеку, после всех его мьжаний, страстей и бурления,
остаются три пути: стяжательство, честолюбие и философия. Даже, собственно,
два. Честолюбие, как-никак, а все-таки состоит в стяжании, накоплении и
расширении мирских или небесных возможностей.
Философом я себя назвать, конечно, не смею: слишком громоздкий титул
и... как-то не к лицу-с. К тому же всегда .на меня можете цыкнуть: "А покажи
твой багаж и твой аттестат!" Но зато прожил я жизнь чрезвычайно большую и
весьма пеструю. Видел богатство, и нищету, и болезнь, и войну, и утрату
близких, и тюрьму, и любовь, и падение, и веру, и безверие. И даже -- хотите
верьте, хотите нет, -- даже людей видел. Это немудрено, по-вашему?
Мудрено-с. Чтобы другого человека рассмотреть и понять, нужно первым долгом
уметь совершенно забыть о собственной персоне: о том, какое пленительное
впечатление произвожу я на окружающих и сколь я великолепен на лоне природы.
А это мало кто умеет, уверяю вас.
И вот, грешный человек, люблю я на склоне моих дней поразмышлять над
жизнью. К тому же я теперь
412
одинок и стар; ночи-то наши, стариковские, знаете, какие длинные? А
память и сердце сохранили мне живьем тысячи событий -- своих и всяческих. Но
одно дело пережевывать воспоминания, как корова крапиву, а другое --
сопоставлять их умно и с толком. Что я и называю философией.
Вот мы с вами коснулись случая и судьбы. Охотно соглашусь с вами:
случай бестолков, капризен, слеп, бесцелен, попросту глуп. Но над жизнью, то
есть над миллионами сцепившихся случаев, господствует -- я в этом твердо
уверен -- непреложный закон. Все проходит и опять возвращается, рождается из
малого, из ничего, разгорается, мучит, радует, доходит до вершины и падает
вниз, и опять приходит, и опять, и опять, точно обвиваясь спирально вокруг
бега времени. А этот спиральный путь, сделав в свою очередь многолетний
оборот, возвращается назад и проходит над прежним местом и делает новый
завиток -- спираль спиралей... И так без конца.
Вы, конечно, возразите мне, что если бы этот закон на самом
старенькие... одинокие. Ну, ничего, ничего... потерпите, голубчики мои...
Бог даст, все пройдет, и дела поправятся, и все пойдет по-хорошему... Ах вы,
родненький мой...
С трудом инженеру удалось справиться. Веки у него набрякли, белки
покраснели, а распухший нос стал почти синим.
-- Чегт! Негвы пгоклятые! Чегт! -- говорил он сердито, отворачиваясь к
стене.
И по его голосу я слышал, что у него в горле, во рту и в носу еще стоят
едкие невылившиеся слезы.
Через пять минут мы стали прощаться и все почтительно поцеловали руку у
Зои. Мы с инженером вышли последними, и как раз у самых дверей Зонного
номера на нас наскочил возвращавшийся из гостей студент.
-- Ага! -- воскликнул он, улыбаясь и многозначительно вздернув брови.
-- Вы в-вон откуда? Гм... раззз-говелись, значит?
В тоне его голоса мы услышали определенную гнусность. Но инженер
великолепно • и медленно смерил его взглядом от сапог до верха фуражки и
после длинной паузы сказал через плечо тоном непередаваемого презрения:
-- Сссуслик!
ИСКУШЕНИЕ
-- Вот вы все говорите: случай, случай... Да ведь в том-то и дело, что
на всякий пустячный случай можно взглянуть поглубже.
Позвольте заметить, что мне теперь уже шестьдесят лет. А это -- как раз
такой возраст, когда человеку, после всех его мьжаний, страстей и бурления,
остаются три пути: стяжательство, честолюбие и философия. Даже, собственно,
два. Честолюбие, как-никак, а все-таки состоит в стяжании, накоплении и
расширении мирских или небесных возможностей.
Философом я себя назвать, конечно, не смею: слишком громоздкий титул
и... как-то не к лицу-с. К тому же всегда .на меня можете цыкнуть: "А покажи
твой багаж и твой аттестат!" Но зато прожил я жизнь чрезвычайно большую и
весьма пеструю. Видел богатство, и нищету, и болезнь, и войну, и утрату
близких, и тюрьму, и любовь, и падение, и веру, и безверие. И даже -- хотите
верьте, хотите нет, -- даже людей видел. Это немудрено, по-вашему?
Мудрено-с. Чтобы другого человека рассмотреть и понять, нужно первым долгом
уметь совершенно забыть о собственной персоне: о том, какое пленительное
впечатление произвожу я на окружающих и сколь я великолепен на лоне природы.
А это мало кто умеет, уверяю вас.
И вот, грешный человек, люблю я на склоне моих дней поразмышлять над
жизнью. К тому же я теперь
412
одинок и стар; ночи-то наши, стариковские, знаете, какие длинные? А
память и сердце сохранили мне живьем тысячи событий -- своих и всяческих. Но
одно дело пережевывать воспоминания, как корова крапиву, а другое --
сопоставлять их умно и с толком. Что я и называю философией.
Вот мы с вами коснулись случая и судьбы. Охотно соглашусь с вами:
случай бестолков, капризен, слеп, бесцелен, попросту глуп. Но над жизнью, то
есть над миллионами сцепившихся случаев, господствует -- я в этом твердо
уверен -- непреложный закон. Все проходит и опять возвращается, рождается из
малого, из ничего, разгорается, мучит, радует, доходит до вершины и падает
вниз, и опять приходит, и опять, и опять, точно обвиваясь спирально вокруг
бега времени. А этот спиральный путь, сделав в свою очередь многолетний
оборот, возвращается назад и проходит над прежним местом и делает новый
завиток -- спираль спиралей... И так без конца.
Вы, конечно, возразите мне, что если бы этот закон на самом