вы знали! Кр-расавица!.. Будете в Петербурге, я вас
познакомлю. Непременно заходите ко мне, непременно. Без всяких церемоний и
отговорок, Кирочная, сто пятьдесят шесть. Я вас познакомлю, и вот вы сами
увидите мою старуху. Королева! У нас на путейских балах всегда была
королевой бала. Ей-богу же, приходите, иначе обидите.
И всем нам он раздавал свои визитные карточки, где карандашом
зачеркивал свой маньчжурский адрес и
416
надписывал петербургский, и тут же сообщал, что эта шикарная квартира
была нанята его женою всего лишь год тому назад по его настоянию, когда дела
шибко пошли в гору.
Да... водопадом из него било! Раза по четыре в день на больших станциях
он посылал домой телеграммы с ответом, уплаченным на другую большую станцию
или
•просто в поезд номер такой-то, пассажиру первого
•класса такому-то. И надо было видеть его в тот момент,
•когда входил кондуктор и возглашал нараспев: "Телеграмма пассажиру
первого класса такому-то". Уверяю вас, у него вокруг лица образовывался
сияющий
•нимб, как у святых угодников. Кондукторов он награждал по-царски;
впрочем, не одних только кондукторов. У него была непреодолимая потребность
всех обласкать, осчастливить, одарить. Он и нам совал на память разные
безделушки из сибирских и уральских камней, вроде брелоков, запонок и
булавок, китайских колечек, нефритовых божков и другие мелочи. Были между
•ними вещи очень ценные как по стоимости, так и по редкой
художественной работе, и, знаете, невозможно было отвязаться от него,
несмотря на стеснительность и неловкость принимать подобные подарки, -- так
уж он убедительно и настойчиво просил. Ведь это все равно, как не устоишь,
когда ребенок упрашивает вас взять у него конфетку.
С собой же он вез пропасть вещей как в багаже, так и в вагоне, и все
это были подарки для "Санночки" и для "Юрочки". Чудные вещи были: курмы
китайские шелковые бесценные, слоновая кость, золото, миниатюры на
сардониксе, меха, расписанные веера, лакированные шкатулочки, альбомы, -- и
надо было видеть
•и слышать, с какою нежностью, с каким восторгом говорил он о своих
близких людях, показывая эти вещи.
•Пусть его любовь была немного слепа, чересчур шумна и слишком
эгоистична, пусть она б*Ыла даже чуть-чуть истерична, но клянусь вам, что
сквозь эти условные и пошлые завесы я прозревал настоящую громадную
любовь,-- любовь острой и жгучей напряженности.
Тоже помню. На одной станции делали прицепку вагона, и стрелочнику,
отрезало ступню. Немедленно
417
вагонная публика, -- самая праздная и дикая, самая жестокая публика в
мире, -- полезла глазеть на кровь. Но инженер, не останавливаясь в толпе,
подошел скромно к .начальнику станции, поговорил с ним немного и передал ему
из бумажника какую-то сумму, должно быть, немалую, так как красная шапка
была приподнята очень почтительно. Сделал он это чрезвычайно скоро: один
только я я видел его поступок, -- у меня на эти вещи вообще глаз
замечательный. Впрочем, видел я также и то, как "он, воспользовавшись
задержкой поезда, успел все-таки юркнуть в телеграф.
Вот как сейчас помню его идущим поперек платформы: форменная белая
фуражка на затылке; широкая, длинная рубаха-косоворотка из прекрасной
чесучи; через одно плечо ремень с биноклем,
познакомлю. Непременно заходите ко мне, непременно. Без всяких церемоний и
отговорок, Кирочная, сто пятьдесят шесть. Я вас познакомлю, и вот вы сами
увидите мою старуху. Королева! У нас на путейских балах всегда была
королевой бала. Ей-богу же, приходите, иначе обидите.
И всем нам он раздавал свои визитные карточки, где карандашом
зачеркивал свой маньчжурский адрес и
416
надписывал петербургский, и тут же сообщал, что эта шикарная квартира
была нанята его женою всего лишь год тому назад по его настоянию, когда дела
шибко пошли в гору.
Да... водопадом из него било! Раза по четыре в день на больших станциях
он посылал домой телеграммы с ответом, уплаченным на другую большую станцию
или
•просто в поезд номер такой-то, пассажиру первого
•класса такому-то. И надо было видеть его в тот момент,
•когда входил кондуктор и возглашал нараспев: "Телеграмма пассажиру
первого класса такому-то". Уверяю вас, у него вокруг лица образовывался
сияющий
•нимб, как у святых угодников. Кондукторов он награждал по-царски;
впрочем, не одних только кондукторов. У него была непреодолимая потребность
всех обласкать, осчастливить, одарить. Он и нам совал на память разные
безделушки из сибирских и уральских камней, вроде брелоков, запонок и
булавок, китайских колечек, нефритовых божков и другие мелочи. Были между
•ними вещи очень ценные как по стоимости, так и по редкой
художественной работе, и, знаете, невозможно было отвязаться от него,
несмотря на стеснительность и неловкость принимать подобные подарки, -- так
уж он убедительно и настойчиво просил. Ведь это все равно, как не устоишь,
когда ребенок упрашивает вас взять у него конфетку.
С собой же он вез пропасть вещей как в багаже, так и в вагоне, и все
это были подарки для "Санночки" и для "Юрочки". Чудные вещи были: курмы
китайские шелковые бесценные, слоновая кость, золото, миниатюры на
сардониксе, меха, расписанные веера, лакированные шкатулочки, альбомы, -- и
надо было видеть
•и слышать, с какою нежностью, с каким восторгом говорил он о своих
близких людях, показывая эти вещи.
•Пусть его любовь была немного слепа, чересчур шумна и слишком
эгоистична, пусть она б*Ыла даже чуть-чуть истерична, но клянусь вам, что
сквозь эти условные и пошлые завесы я прозревал настоящую громадную
любовь,-- любовь острой и жгучей напряженности.
Тоже помню. На одной станции делали прицепку вагона, и стрелочнику,
отрезало ступню. Немедленно
417
вагонная публика, -- самая праздная и дикая, самая жестокая публика в
мире, -- полезла глазеть на кровь. Но инженер, не останавливаясь в толпе,
подошел скромно к .начальнику станции, поговорил с ним немного и передал ему
из бумажника какую-то сумму, должно быть, немалую, так как красная шапка
была приподнята очень почтительно. Сделал он это чрезвычайно скоро: один
только я я видел его поступок, -- у меня на эти вещи вообще глаз
замечательный. Впрочем, видел я также и то, как "он, воспользовавшись
задержкой поезда, успел все-таки юркнуть в телеграф.
Вот как сейчас помню его идущим поперек платформы: форменная белая
фуражка на затылке; широкая, длинная рубаха-косоворотка из прекрасной
чесучи; через одно плечо ремень с биноклем,