нал, что не отдаст
Дризне-ру его трех рублей, но ему все-таки было жалко денег.
Было уже около одиннадцати часов вечера. В другой комнате,
предназначенной для ужина, тоже начали танцевать, но исключительно старики и
старухи. Те трое музыкантов, что шли впереди свадебной процессии, кларнет,
скрипка и бубен, играли маюфес -- старинный свадебный еврейский танец.
Почтенные толстые хозяйки в белых и желтых шелковых платках, гладко
повязанных на голове, но оставляющих открытыми оттопыренные уши, и
седобородые солидные коммерсанты, образовали кружок k подпевали задорному,
лукавому мотиву, хлопая в такт в ладоши. Двое пожилых мужчин танцевали в
середине круга. Держа руки у подмышек с вывернутыми наружу ладонями и
сложенными бубликом указательными и большими пальцами, выпятив вперед
кругленькие животы, они осторожно, с жеманной и комической важностью ходили
по кругу и наступали друг на друга и, точно в недоумении, пятились назад. Их
преувеличенные ужимки и манерные ухватки напоминали отдаленно движение
кошки, идущей по льду. Молодежь, столпившаяся сзади, смеялась от всей души,
но без малейшей тени издевательства. "Черт знает, что за безобразие!" --
подумал подпрапорщик.
В полночь накрыли на стол. Подавали, как и предсказывал Миткевич,
фаршированную щуку и жареного гуся-жирного, румяного, со сладким изюмным и
черно-сливным соусом. Подпрапорщик перед каждым куском пищи глотал без счета
крепкую фруктовую водку и к концу ужина совершенно опьянел. Он бессмысленно
водил мутными, мокрыми, упорно-злыми глазами и рыгал.
372
Какой-то худенький, седенький старичок с ласковыми темными глазами
табачного цвета, любитель пофилософствовать, говорил ему, наклоняясь через
стол:
-- Вы же, как человек образованный, сами понимаете: бог один для всех
людей. Зачем людям ссориться, если бог один? Бывают разные веры, по бог
один.
-- У вас бог Макарка, -- сказал вдруг Слезкин с мрачною серьезностью.
Старичок захихикал угодливо и напряженно, не зная, как выйти из
неловкого положения, и делая вид, что он не понял пьяных слов Слезкина.
-- Хе-хе-хе... И библия у нас одинакова... Моисей, Авраам, царь
Давид... Как у вас, так и у нас.
-- Убирайся в... А Христа зачем вы распяли?!.-- крикнул подпрапорщик, и
старик умолк, испуганно моргая веками.
Слепое бешенство накипало в мозгу Слезкина. Его бессознательно
раздражало это чуждое для него, дружное, согласное веселье, то почти детское
веселье, которому умеют предаваться только евреи на своих праздниках...
Каким-то завистливым, враждебным инстинктом он чуял вокруг себя
многовековую, освященную обычаем и религией спайку, ненавистную его
расхлябанной, изломанной, мелочной натуре попа-неудачника. Сердила его
недоступная, не понятная ему, яркая красота еврейских женщин и независимая,
на этот раз, манера мужчин держать себя -- тех мужчин, которых он привык
видеть на улицах, на базарах и в лавках приниженными и заискивающими. И, по
мере того как он пьянел, ноздри его раздувались, стискивались крепко зубы и
сжимались кулаки.
После ужина столы очистили от посуды и остатков кушанья. Какой-то
человек вскочил с ногами на стол и что-то затянул нараспев по-еврейски.
Когда он кончил,-- седобородый, раскрасневшийся от ужина, красивый старик
Эпштейн поставил на стол се
Дризне-ру его трех рублей, но ему все-таки было жалко денег.
Было уже около одиннадцати часов вечера. В другой комнате,
предназначенной для ужина, тоже начали танцевать, но исключительно старики и
старухи. Те трое музыкантов, что шли впереди свадебной процессии, кларнет,
скрипка и бубен, играли маюфес -- старинный свадебный еврейский танец.
Почтенные толстые хозяйки в белых и желтых шелковых платках, гладко
повязанных на голове, но оставляющих открытыми оттопыренные уши, и
седобородые солидные коммерсанты, образовали кружок k подпевали задорному,
лукавому мотиву, хлопая в такт в ладоши. Двое пожилых мужчин танцевали в
середине круга. Держа руки у подмышек с вывернутыми наружу ладонями и
сложенными бубликом указательными и большими пальцами, выпятив вперед
кругленькие животы, они осторожно, с жеманной и комической важностью ходили
по кругу и наступали друг на друга и, точно в недоумении, пятились назад. Их
преувеличенные ужимки и манерные ухватки напоминали отдаленно движение
кошки, идущей по льду. Молодежь, столпившаяся сзади, смеялась от всей души,
но без малейшей тени издевательства. "Черт знает, что за безобразие!" --
подумал подпрапорщик.
В полночь накрыли на стол. Подавали, как и предсказывал Миткевич,
фаршированную щуку и жареного гуся-жирного, румяного, со сладким изюмным и
черно-сливным соусом. Подпрапорщик перед каждым куском пищи глотал без счета
крепкую фруктовую водку и к концу ужина совершенно опьянел. Он бессмысленно
водил мутными, мокрыми, упорно-злыми глазами и рыгал.
372
Какой-то худенький, седенький старичок с ласковыми темными глазами
табачного цвета, любитель пофилософствовать, говорил ему, наклоняясь через
стол:
-- Вы же, как человек образованный, сами понимаете: бог один для всех
людей. Зачем людям ссориться, если бог один? Бывают разные веры, по бог
один.
-- У вас бог Макарка, -- сказал вдруг Слезкин с мрачною серьезностью.
Старичок захихикал угодливо и напряженно, не зная, как выйти из
неловкого положения, и делая вид, что он не понял пьяных слов Слезкина.
-- Хе-хе-хе... И библия у нас одинакова... Моисей, Авраам, царь
Давид... Как у вас, так и у нас.
-- Убирайся в... А Христа зачем вы распяли?!.-- крикнул подпрапорщик, и
старик умолк, испуганно моргая веками.
Слепое бешенство накипало в мозгу Слезкина. Его бессознательно
раздражало это чуждое для него, дружное, согласное веселье, то почти детское
веселье, которому умеют предаваться только евреи на своих праздниках...
Каким-то завистливым, враждебным инстинктом он чуял вокруг себя
многовековую, освященную обычаем и религией спайку, ненавистную его
расхлябанной, изломанной, мелочной натуре попа-неудачника. Сердила его
недоступная, не понятная ему, яркая красота еврейских женщин и независимая,
на этот раз, манера мужчин держать себя -- тех мужчин, которых он привык
видеть на улицах, на базарах и в лавках приниженными и заискивающими. И, по
мере того как он пьянел, ноздри его раздувались, стискивались крепко зубы и
сжимались кулаки.
После ужина столы очистили от посуды и остатков кушанья. Какой-то
человек вскочил с ногами на стол и что-то затянул нараспев по-еврейски.
Когда он кончил,-- седобородый, раскрасневшийся от ужина, красивый старик
Эпштейн поставил на стол се