орете!
-- Почему же ерунду? -- спрашиваю я робко.
-- Потому что чепуху!
Что я сделал дурного этому человеку, я не знаю. Но он поклялся
испортить мое существование и испортил. Благодаря ему я чувствую теперь
глубокое отвращение к морю, луне, воздуху, поэзии, живописи и музыке.
-- Толстой? -- орал он и устно, и письменно, и пе-чатно. -- Состояние
перевел на жену, а сам... А с Тургеневым-то он как... Сапоги шил... Великий
писатель земли русской... Урра!..
-- Пушкин? О, вот кто создал язык. Помните у него: "Тиха украинская
ночь, прозрачно небо"... А женато его, знаете, того... А в Третьем
отделении, вы знаете, что с ним сделали? А помните... тсс... здесь дам нет,
помните, как у него эти стишки:
•
Едем мы на лодочке, Под лодочкой вода...
Достоевский?.. Читали, как он однажды пришел ночью к Тургеневу
каяться... Гоголь -- знаете, какая у него была болезнь?
Я иду на выставку картин и останавливаюсь перед тихим вечерним
пейзажем. Но он следил, подлец, за мною по пятам. Он уже торчит сзади меня и
говорит с апломбом:
-- Очень мило нарисовано... даль... воздух... луна совсем как живая...
Помнишь, Нина, у Типяевых приложение к "Ниве"? Есть что-то общее...
Я сижу в опере, слушаю "Кармен". Но он уже тут как тут. Он поместился
сзади меня, положил ноги на нижний ободок моегб кресла, подпевает
очаровательному дуэту последнего действия, и я с ненавистью чувствую каждое
движение его тела. И я также слышу, как в антракте он говорит умышленно
громко, специально для меня:
-- Удивительные пластинки у Задодадовых. Настоящий Шаляпин. Просто и не
отличить.
Да! Это он, не кто, как он, изобрел шарманку, граммофон, биоскоп,
фотофон, биограф, фонограф, ауксето-фон, патефон, музыкальный ящик
"Монопан", механиче-
378
ского тапера, автомобиль, бумажные воротники, олеографию и газету.
От него нет спасения! Иногда я убегал ночью на глухой морской берег, к
обрыву, и ложился там в уединении. Но он, как тень, следовал за мною,
подкрадывался ко мне и вдруг произносил уверенно и самодовольно:
-- Какая чудная ночь, Катенька, не правда ли? А облака? Совсем как на
картине. А ведь попробуй художник так нарисовать -- ни за что не поверят.
Он убил лучшие минуты моей жизни -- минуты любви, милые, сладкие,
незабвенные ночи юности. Сколько раз, когда я брел под руку с молчаливым,
прелестным, поэтичным созданием вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, он,
приняв неожиданно женский образ, склонял мне голову на плечо и произносил
голосом театральной инженю:
-- Скажите, вы любите природу? Что до меня -- я безумно обожаю природу.
Или:
-- Скажите, вы любите мечтать при луне?
Он был многообразен и многоличен, мой истязатель, но всегда оставался
одним и тем же. Он принимал вид профессора, доктора, инженера,
женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизного надзирателя,
помещика, чиновника, пассажира, посетителя, гостя, незнакомца, зрителя,
читателя, соседа по даче. В ранней молодости я имел глупость думать, что все
это были отдельные люди. Но он был один. Горький опыт открыл мне, наконец,
его имя. Это -- русский интеллигент.
Если он не терзал меня лично, то повсюду он оставлял свои следы, свои
визитные карточки. На вершине Бештау и Машука я находил оставленные им
апельсинные
-- Почему же ерунду? -- спрашиваю я робко.
-- Потому что чепуху!
Что я сделал дурного этому человеку, я не знаю. Но он поклялся
испортить мое существование и испортил. Благодаря ему я чувствую теперь
глубокое отвращение к морю, луне, воздуху, поэзии, живописи и музыке.
-- Толстой? -- орал он и устно, и письменно, и пе-чатно. -- Состояние
перевел на жену, а сам... А с Тургеневым-то он как... Сапоги шил... Великий
писатель земли русской... Урра!..
-- Пушкин? О, вот кто создал язык. Помните у него: "Тиха украинская
ночь, прозрачно небо"... А женато его, знаете, того... А в Третьем
отделении, вы знаете, что с ним сделали? А помните... тсс... здесь дам нет,
помните, как у него эти стишки:
•
Едем мы на лодочке, Под лодочкой вода...
Достоевский?.. Читали, как он однажды пришел ночью к Тургеневу
каяться... Гоголь -- знаете, какая у него была болезнь?
Я иду на выставку картин и останавливаюсь перед тихим вечерним
пейзажем. Но он следил, подлец, за мною по пятам. Он уже торчит сзади меня и
говорит с апломбом:
-- Очень мило нарисовано... даль... воздух... луна совсем как живая...
Помнишь, Нина, у Типяевых приложение к "Ниве"? Есть что-то общее...
Я сижу в опере, слушаю "Кармен". Но он уже тут как тут. Он поместился
сзади меня, положил ноги на нижний ободок моегб кресла, подпевает
очаровательному дуэту последнего действия, и я с ненавистью чувствую каждое
движение его тела. И я также слышу, как в антракте он говорит умышленно
громко, специально для меня:
-- Удивительные пластинки у Задодадовых. Настоящий Шаляпин. Просто и не
отличить.
Да! Это он, не кто, как он, изобрел шарманку, граммофон, биоскоп,
фотофон, биограф, фонограф, ауксето-фон, патефон, музыкальный ящик
"Монопан", механиче-
378
ского тапера, автомобиль, бумажные воротники, олеографию и газету.
От него нет спасения! Иногда я убегал ночью на глухой морской берег, к
обрыву, и ложился там в уединении. Но он, как тень, следовал за мною,
подкрадывался ко мне и вдруг произносил уверенно и самодовольно:
-- Какая чудная ночь, Катенька, не правда ли? А облака? Совсем как на
картине. А ведь попробуй художник так нарисовать -- ни за что не поверят.
Он убил лучшие минуты моей жизни -- минуты любви, милые, сладкие,
незабвенные ночи юности. Сколько раз, когда я брел под руку с молчаливым,
прелестным, поэтичным созданием вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, он,
приняв неожиданно женский образ, склонял мне голову на плечо и произносил
голосом театральной инженю:
-- Скажите, вы любите природу? Что до меня -- я безумно обожаю природу.
Или:
-- Скажите, вы любите мечтать при луне?
Он был многообразен и многоличен, мой истязатель, но всегда оставался
одним и тем же. Он принимал вид профессора, доктора, инженера,
женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизного надзирателя,
помещика, чиновника, пассажира, посетителя, гостя, незнакомца, зрителя,
читателя, соседа по даче. В ранней молодости я имел глупость думать, что все
это были отдельные люди. Но он был один. Горький опыт открыл мне, наконец,
его имя. Это -- русский интеллигент.
Если он не терзал меня лично, то повсюду он оставлял свои следы, свои
визитные карточки. На вершине Бештау и Машука я находил оставленные им
апельсинные