капитана и двух его помощников, и, кажется, даже палубной команде.. Как
представитель власти и член всероссийской дворянской семьи, он пересаливал в
своем патриотизме и постоянно завирался. От Нижнего до Саратова он уже успел
перестрелять и перевешать всех жидов, финляндцев, поляков, армяшек,
малороссов и прочих инородцев.
Во время стоянок он выходил на палубу в своей фуражке с бархатным
околышем и с двумя значками и, заложив руки в карманы брюк, обнаруживая
толстый дворянский зад в серых панталонах, поглядывал на всякий случай
начальственно на матросов, на разносчиков, на троечных ямщиков в круглых
шляпах с павлиньими перьями. Жена его, тоненькая, изящная, некрасивая
петербургская полудева, с очень бледным лицом и очень яркими, злыми губами,
не препятствовала ему ни в чем, была молчалива, иногда при глупостях мужа
улыбалась недоброй, тонкой усмешкой; большую часть дня сидела на солнечном
припеке, с желтым французским романом в руках, с пледом на коленях, вытянув
вдоль скамейки и скрестив маленькие породистые ножки в красных сафьяновых
туфлях. Как-то невольно чувствовалась в ней карьеристка, будущая
губернаторша или предводительша, очень может быть, что будущая губернская
Мессалина. От нее всегда пахло помадой creme Simon и какими-то модными
духами -- сладки-
346
ми, острыми и терпкими, от которых хотелось чихать. Фамилия их была
Кострецовы.
Из постоянных пассажиров был еще артиллерийский полковник,
добродушнейший человек, неряха и обжора, у которого полуседая щетина торчала
на щеках и подбородке, а китель цвета хаки над толстым животом лоснился от
всевозможных супов и соусов. Каждый день утром он спускался вниз в помещение
повара и выбирал там стерлядку или севрюжку, которую ему приносили наверх в
сачке, еще трепещущую, и он сам, священнодействуя, сопя и почмокивая, делал
рыбе ножом на голове пометки во избежание поварской лукавости, чтобы не
подали другую, дохлую.
Каждый вечер, после пения московской барышни и политических споров,
полковник играл до поздней ночи в винт. Его постоянными партнерами были:
акцизный надзиратель, ехавший в Асхабад, -- человек совершенно
неопределенных лет, сморщенный, со скверными зубами, помешанный на
любительских спектаклях, -- он недурно, бойко и весело рассказывал в
промежутках игры, во время сдач, анекдоты из еврейского быта; редактор
какой-то приволжской газеты, бородатый, низколобый, в золотых очках, и
студент, по фамилии Држевецкий.
Студент играл с постоянным счастием. Он быстро разбирался-в игре,
великолепно помнил все назначения и ходы, относился к ошибкам партнеров с
неизменяемым благодушием. Несмотря на сильные жары, он всегда был одет в
застегнутый на все пуговицы зеленоватый сюртук, с очень длинными полами и
преувеличенно высоким воротником. Спинные лопатки были у него так сильно
развиты, что он казался сутуловатым, даже при его высоком росте. Волосы у
него были светлые и курчавые, голубые глаза, бритое длинное лицо: он
немножко походил, судя по старинным портретам, на двадцатипятилетних
генералов Отечественной войны 1812 года. Однако нечто странное было в его
наружности. Иногда, когда он не следил за собою, его глаза принимали такое
усталое, измученное выражение, что ему свободно можно было дать на вид даже
и пятьдесят лет
представитель власти и член всероссийской дворянской семьи, он пересаливал в
своем патриотизме и постоянно завирался. От Нижнего до Саратова он уже успел
перестрелять и перевешать всех жидов, финляндцев, поляков, армяшек,
малороссов и прочих инородцев.
Во время стоянок он выходил на палубу в своей фуражке с бархатным
околышем и с двумя значками и, заложив руки в карманы брюк, обнаруживая
толстый дворянский зад в серых панталонах, поглядывал на всякий случай
начальственно на матросов, на разносчиков, на троечных ямщиков в круглых
шляпах с павлиньими перьями. Жена его, тоненькая, изящная, некрасивая
петербургская полудева, с очень бледным лицом и очень яркими, злыми губами,
не препятствовала ему ни в чем, была молчалива, иногда при глупостях мужа
улыбалась недоброй, тонкой усмешкой; большую часть дня сидела на солнечном
припеке, с желтым французским романом в руках, с пледом на коленях, вытянув
вдоль скамейки и скрестив маленькие породистые ножки в красных сафьяновых
туфлях. Как-то невольно чувствовалась в ней карьеристка, будущая
губернаторша или предводительша, очень может быть, что будущая губернская
Мессалина. От нее всегда пахло помадой creme Simon и какими-то модными
духами -- сладки-
346
ми, острыми и терпкими, от которых хотелось чихать. Фамилия их была
Кострецовы.
Из постоянных пассажиров был еще артиллерийский полковник,
добродушнейший человек, неряха и обжора, у которого полуседая щетина торчала
на щеках и подбородке, а китель цвета хаки над толстым животом лоснился от
всевозможных супов и соусов. Каждый день утром он спускался вниз в помещение
повара и выбирал там стерлядку или севрюжку, которую ему приносили наверх в
сачке, еще трепещущую, и он сам, священнодействуя, сопя и почмокивая, делал
рыбе ножом на голове пометки во избежание поварской лукавости, чтобы не
подали другую, дохлую.
Каждый вечер, после пения московской барышни и политических споров,
полковник играл до поздней ночи в винт. Его постоянными партнерами были:
акцизный надзиратель, ехавший в Асхабад, -- человек совершенно
неопределенных лет, сморщенный, со скверными зубами, помешанный на
любительских спектаклях, -- он недурно, бойко и весело рассказывал в
промежутках игры, во время сдач, анекдоты из еврейского быта; редактор
какой-то приволжской газеты, бородатый, низколобый, в золотых очках, и
студент, по фамилии Држевецкий.
Студент играл с постоянным счастием. Он быстро разбирался-в игре,
великолепно помнил все назначения и ходы, относился к ошибкам партнеров с
неизменяемым благодушием. Несмотря на сильные жары, он всегда был одет в
застегнутый на все пуговицы зеленоватый сюртук, с очень длинными полами и
преувеличенно высоким воротником. Спинные лопатки были у него так сильно
развиты, что он казался сутуловатым, даже при его высоком росте. Волосы у
него были светлые и курчавые, голубые глаза, бритое длинное лицо: он
немножко походил, судя по старинным портретам, на двадцатипятилетних
генералов Отечественной войны 1812 года. Однако нечто странное было в его
наружности. Иногда, когда он не следил за собою, его глаза принимали такое
усталое, измученное выражение, что ему свободно можно было дать на вид даже
и пятьдесят лет