ше всего, что мне дорого.
Он помолчал, повозился немного на постели, отыскал ее руку, хотел
пожать ее, но она отняла руку.
-- Елочка, ты испугала меня, я не знаю, что тебе сказать, я
положительно не знаю. Ведь если ты полюбила бы другого, ведь ты сказала бы
мне, ведь ты не стала бы меня обманывать, ты пришла бы ко мне и сказала:
"Сергеи! Мы оба свободные и честные люди, я перестала любить тебя, я люблю
другого, прости меня -- и расстанемся". И я поцеловал бы твою руку на
прощанье и сказал бы: "Благодарю тебя за все, что ты мне дала, благословляю
твое имя, позволь мне только сохранить твою дружбу".
-- Нет! Нет... не то... совсем не то... Не полюбила, а просто грубо
изменила тебе. Изменила потому, что не могла не изменить, потому что не была
виновата.
-- Но он тебе нравился? Ты испытала сладость любви?
-- Ах, нет, нет! Сергей, все время отвращение, глубокое, невероятное
отвращение. Ну, вот скажи, например, если бы меня изнасиловали?
Он осторожно привлек ее к себе, -- она теперь не сопротивлялась. Он
говорил:
-- Милая Елочка, зачем об этом думать? Это все равно, если бы ты
спросила меня, разлюблю ли я тебя,
340
если вдруг оспа обезобразит твое лицо или железнодорожный поезд отрежет
тебе ногу. Так и это. Если тебя изнасиловал какой-нибудь негодяй, --
господи, что не возможно в нашей современной жизни! -- я взял бы тебя,
положил твою голову себе на грудь, вот как я делаю сейчас, и сказал бы:
"Милое мое, обиженное, бедное дитя, вот я жалею тебя как муж, как брат, как
единственный друг и смываю с твоего сердца позор моим поцелуем".
Долго они молчали, потом Сергей заговорил:
-- Расскажи мне все! И она начала так:
-- Предположи себе... Но помни, Сергей, что это только предположение...
Если бы ночью на пароходе меня схватил неудержимый приступ морской
болезни...
И она подробно, не выпуская ни одной мелочи, рассказала ему все, что
было с ней прошлою ночью. Рассказала даже о том потрясающем и теперь
бесконечно мучительном для нее ощущении, которое овладело ею в присутствии
молодого юнги. Но она все время вставляла в свою речь слова: "Слышишь, это
только предположение! Ты не думай, что это было, это только предположение. Я
выдумываю самое худшее, на что способно мое воображение".
И когда она замолчала, он сказал тихо и почти торжественно:
-- Так это было? Было? Но ни судить тебя, ни прощать тебя я не имею
права. Ты виновата в этом столько же, сколько в дурном, нелепом сне, который
приснился тебе. Дай мне твою руку!
И, поцеловав ее руку, он спросил ее еле слышно:
-- Так это было, Елочка?
-- Да, 'мой милый. Я так несчастна, так глубоко несчастна. Благодарю
тебя за то, что ты утешил меня, не разбил моего сердца. За эту одну минуту я
не знаю, чем я .отблагодарю тебя в жизни!
И вот, с горькими и радостными слезами, она прижалась к его груди,
рыдая и сотрясаясь голыми плечами науками и смачивая его рубашку. Он
бережно, медленно, ласково гладил по ее волосам рукою.
341
-- Ложись, милая, поспи, отдохни. Завтра ты проснешься бодрая, и все
будет казаться, как давнишний сон.
Она легла. Прошло четверть часа. Расслабляюще, томно пахла глициния,
сказочно-прекрасно звучал оркестр вдали, но муж и жена не могли заснуть и
лежали, боясь потревожить друг друга, с закрыты
Он помолчал, повозился немного на постели, отыскал ее руку, хотел
пожать ее, но она отняла руку.
-- Елочка, ты испугала меня, я не знаю, что тебе сказать, я
положительно не знаю. Ведь если ты полюбила бы другого, ведь ты сказала бы
мне, ведь ты не стала бы меня обманывать, ты пришла бы ко мне и сказала:
"Сергеи! Мы оба свободные и честные люди, я перестала любить тебя, я люблю
другого, прости меня -- и расстанемся". И я поцеловал бы твою руку на
прощанье и сказал бы: "Благодарю тебя за все, что ты мне дала, благословляю
твое имя, позволь мне только сохранить твою дружбу".
-- Нет! Нет... не то... совсем не то... Не полюбила, а просто грубо
изменила тебе. Изменила потому, что не могла не изменить, потому что не была
виновата.
-- Но он тебе нравился? Ты испытала сладость любви?
-- Ах, нет, нет! Сергей, все время отвращение, глубокое, невероятное
отвращение. Ну, вот скажи, например, если бы меня изнасиловали?
Он осторожно привлек ее к себе, -- она теперь не сопротивлялась. Он
говорил:
-- Милая Елочка, зачем об этом думать? Это все равно, если бы ты
спросила меня, разлюблю ли я тебя,
340
если вдруг оспа обезобразит твое лицо или железнодорожный поезд отрежет
тебе ногу. Так и это. Если тебя изнасиловал какой-нибудь негодяй, --
господи, что не возможно в нашей современной жизни! -- я взял бы тебя,
положил твою голову себе на грудь, вот как я делаю сейчас, и сказал бы:
"Милое мое, обиженное, бедное дитя, вот я жалею тебя как муж, как брат, как
единственный друг и смываю с твоего сердца позор моим поцелуем".
Долго они молчали, потом Сергей заговорил:
-- Расскажи мне все! И она начала так:
-- Предположи себе... Но помни, Сергей, что это только предположение...
Если бы ночью на пароходе меня схватил неудержимый приступ морской
болезни...
И она подробно, не выпуская ни одной мелочи, рассказала ему все, что
было с ней прошлою ночью. Рассказала даже о том потрясающем и теперь
бесконечно мучительном для нее ощущении, которое овладело ею в присутствии
молодого юнги. Но она все время вставляла в свою речь слова: "Слышишь, это
только предположение! Ты не думай, что это было, это только предположение. Я
выдумываю самое худшее, на что способно мое воображение".
И когда она замолчала, он сказал тихо и почти торжественно:
-- Так это было? Было? Но ни судить тебя, ни прощать тебя я не имею
права. Ты виновата в этом столько же, сколько в дурном, нелепом сне, который
приснился тебе. Дай мне твою руку!
И, поцеловав ее руку, он спросил ее еле слышно:
-- Так это было, Елочка?
-- Да, 'мой милый. Я так несчастна, так глубоко несчастна. Благодарю
тебя за то, что ты утешил меня, не разбил моего сердца. За эту одну минуту я
не знаю, чем я .отблагодарю тебя в жизни!
И вот, с горькими и радостными слезами, она прижалась к его груди,
рыдая и сотрясаясь голыми плечами науками и смачивая его рубашку. Он
бережно, медленно, ласково гладил по ее волосам рукою.
341
-- Ложись, милая, поспи, отдохни. Завтра ты проснешься бодрая, и все
будет казаться, как давнишний сон.
Она легла. Прошло четверть часа. Расслабляюще, томно пахла глициния,
сказочно-прекрасно звучал оркестр вдали, но муж и жена не могли заснуть и
лежали, боясь потревожить друг друга, с закрыты