ми глазами, стараясь не
ворочаться, не вздыхать, не кашлять, и каждый понимал, что другой не спит.
Но вдруг он вскочил на кровати и произнес с испугом:
-- Елочка! А ребенок? А вдруг ребенок? Она помедлила и спросила
беззвучно:
-- Ты бы его возненавидел?
-- Я его не возненавижу. Дети все прекрасны, я тебе сто раз говорил об
этом и верю -- не только словами, но всей душой, -- что нет разницы в любви
к своему или к чужому ребенку. Я всегда говорил, что исключительное
материнское чувство -- почти преступно, что женщина, которая, желая спасти
своего ребенка от простой лихорадки, готова была бы с радостью на
уничтожение сотни чужих, незнакомых ей детей, -- что такая женщина ужасна,
хотя она может быть прекрасной или, как говорят, "святой" матерью. Ребенок,
который получилсй бы от тебя в таком случае, был бы моим ребенком, но,
Елочка... Этот человек, вероятно, пережил в своей жизни тысячи подобных
приключений. Он несомненно знаком со всеми постыдными болезнями... Почем
знать... Может быть, он держит в своей крови наследственный алкоголизм....
сифилис... В этом и есть весь ужас, Елочка.
Она ответила усталым голосом:
-- Хорошо, я сделаю все, что ты захочешь. И опять наступило молчание и
длилось страшно долго.
Он заговорил робко:
-- Я не хочу лгать, я должен признаться тебе, что только одно
обстоятельство мучит меня, что ты узнала радость, физическую радость любви
не от меня, а от какого-то проходимца. Ах! Зачем это случилось? Если бы я
взял тебя уже не девушкой, мне было бы это
342
все равно, но это, это... милая, -- голос его стал умоляющим и
задрожал, -- но ведь, может быть, этого не было? Ты хотела испытать меня?
Она нервно и вслух рассмеялась.
-- Да неужели серьезно ты думаешь, что я могла тебе изменить? Конечно,
я только испытывала тебя. Ну и довольно. Ты выдержал экзамен, теперь можешь
спать спокойно и не мешай мне спать.
-- Так это правда? Правда? Милая моя, обожаемая, прелестная Елочка. О,
как я рад! Ха-ха, я-то, дурак, почти поверил тебе. Ничего не было, Елочка?
-- Ничего, -- ответила она довольно сухо.
Он повозился немного и заснул.
Но утром его разбудил какой-то шорох. К комнате было светло. Елена,
бледная после бессонной ночи, похудевшая, с темными кругами вокруг глаз, с
сухими, потрескавшимися губами, уже почти одетая, торопливо доканчивала свой
туалет.
-- Ты куда собралась, дорогая? -- спросил он тревожно.
-- Я сейчас вернусь, -- ответила она, -- у меня разболелась голова. Я
пройдусь, а спать лягу после завтрака.
Он вспомнил вчерашнее и, протягивая к ней руки, сказал:
-- Как ты меня испугала, моя милая, недобрая женушка. Если бы ты знала,
что ты сделала с моим сердцем. Ведь такой ужас на всю жизнь остался бы между
нами. Ни ты, ни я никогда не могли бы забыть его. Ведь это правда? Все это:
помощник капитана, юнга, морская болезнь, все это -- твои выдумки, не правда
ли?
Она ответила спокойно, сама удивляясь тому, как она, гордая своей
всегдашней правдивостью, могла лгать так естественно и легко.
-- Конечно, выдумки. Просто одна дама рассказывала в каюте такой
случай, который действительно был однажды на пароходе. Ее рассказ взволновал
меня, и я так живо вообразила себя в положении этой женщины, и меня охватил
такой ужас при мысли, что ты возненавидел бы меня, если
ворочаться, не вздыхать, не кашлять, и каждый понимал, что другой не спит.
Но вдруг он вскочил на кровати и произнес с испугом:
-- Елочка! А ребенок? А вдруг ребенок? Она помедлила и спросила
беззвучно:
-- Ты бы его возненавидел?
-- Я его не возненавижу. Дети все прекрасны, я тебе сто раз говорил об
этом и верю -- не только словами, но всей душой, -- что нет разницы в любви
к своему или к чужому ребенку. Я всегда говорил, что исключительное
материнское чувство -- почти преступно, что женщина, которая, желая спасти
своего ребенка от простой лихорадки, готова была бы с радостью на
уничтожение сотни чужих, незнакомых ей детей, -- что такая женщина ужасна,
хотя она может быть прекрасной или, как говорят, "святой" матерью. Ребенок,
который получилсй бы от тебя в таком случае, был бы моим ребенком, но,
Елочка... Этот человек, вероятно, пережил в своей жизни тысячи подобных
приключений. Он несомненно знаком со всеми постыдными болезнями... Почем
знать... Может быть, он держит в своей крови наследственный алкоголизм....
сифилис... В этом и есть весь ужас, Елочка.
Она ответила усталым голосом:
-- Хорошо, я сделаю все, что ты захочешь. И опять наступило молчание и
длилось страшно долго.
Он заговорил робко:
-- Я не хочу лгать, я должен признаться тебе, что только одно
обстоятельство мучит меня, что ты узнала радость, физическую радость любви
не от меня, а от какого-то проходимца. Ах! Зачем это случилось? Если бы я
взял тебя уже не девушкой, мне было бы это
342
все равно, но это, это... милая, -- голос его стал умоляющим и
задрожал, -- но ведь, может быть, этого не было? Ты хотела испытать меня?
Она нервно и вслух рассмеялась.
-- Да неужели серьезно ты думаешь, что я могла тебе изменить? Конечно,
я только испытывала тебя. Ну и довольно. Ты выдержал экзамен, теперь можешь
спать спокойно и не мешай мне спать.
-- Так это правда? Правда? Милая моя, обожаемая, прелестная Елочка. О,
как я рад! Ха-ха, я-то, дурак, почти поверил тебе. Ничего не было, Елочка?
-- Ничего, -- ответила она довольно сухо.
Он повозился немного и заснул.
Но утром его разбудил какой-то шорох. К комнате было светло. Елена,
бледная после бессонной ночи, похудевшая, с темными кругами вокруг глаз, с
сухими, потрескавшимися губами, уже почти одетая, торопливо доканчивала свой
туалет.
-- Ты куда собралась, дорогая? -- спросил он тревожно.
-- Я сейчас вернусь, -- ответила она, -- у меня разболелась голова. Я
пройдусь, а спать лягу после завтрака.
Он вспомнил вчерашнее и, протягивая к ней руки, сказал:
-- Как ты меня испугала, моя милая, недобрая женушка. Если бы ты знала,
что ты сделала с моим сердцем. Ведь такой ужас на всю жизнь остался бы между
нами. Ни ты, ни я никогда не могли бы забыть его. Ведь это правда? Все это:
помощник капитана, юнга, морская болезнь, все это -- твои выдумки, не правда
ли?
Она ответила спокойно, сама удивляясь тому, как она, гордая своей
всегдашней правдивостью, могла лгать так естественно и легко.
-- Конечно, выдумки. Просто одна дама рассказывала в каюте такой
случай, который действительно был однажды на пароходе. Ее рассказ взволновал
меня, и я так живо вообразила себя в положении этой женщины, и меня охватил
такой ужас при мысли, что ты возненавидел бы меня, если