Мне
нужно выразить толчок, разряд, молнию мгновенного впечатления
чередою слов; их вещественное накопление на странице портит
самое вспышку, острое единство картины: холмик пледа, машина,
старик-мумия, старушкина массажистка, бегущая с крахмальным
шелестом, держа в руке полупустой стакан, обратно к веранде, где
подпертая подушками, пленная, дряхлая мисс Визави, наверное,
испускала вопли, недостаточно, впрочем, громкие, чтобы заглушить
равномерное гавканье старьевщикова севера, переходящего от одной
группы людей к другой - то к соседям, уже скопившимся на
тротуаре, около клетчатой штуки, то назад к автомобилю (который
ему наконец удалось затравить), то к группе, собравшейся на
газоне, состоявшей из Лесли Томсона, двух полицейских и
коренастого господина в роговых очках. Тут я должен пояснить,
что незамедлительное появление дорожной полиции (не прошло и
двух минут после несчастия) было следствием того, что
патрульщики как раз в это время нацепляли штрафные билеты на
автомобили, незаконно запаркованные в переулке, неподалеку от
нас; что тип в очках был Фредерик Биэль-младший, водитель
Пакара; что его семидесятидевятилетний отец, которого
массажистка только что отпаивала на скошенной траве, где он
лежал скошенным, так сказать, банкиром, был не в глубоком
обмороке, а удобно и методически оправлялся от легкой сердечной
схватки или возможности оной; и наконец, что плед на тротуаре,
где жена так часто указывала мне с недовольством на кривые
зеленые трещины, скрывал искалеченный труп Шарлотты Гумберт,
которую переехал (а затем протащил несколько футов) автомобиль
Биэлей в тот миг, когда она бежала через дорогу, чтобы опустить
три письма в почтовый ящик, находившийся на углу участка мисс
Визави. Эти письма подняла и передала мне хорошенькая девочка в
грязном розовом платьице, и я превратил их в клочья, растерзав
их в кармане штанов.
Три доктора и чета Фарло вскоре прибыли на место
происшествия и стали распоряжаться. Вдовец, человек наделенный
исключительным самообладанием, не рыдал и не рвался. Он как
будто малость пошатывался, это правда; но он разжимал уста
только для того, чтобы сообщать те сведения и давать те
разъяснения, которые бьли безусловно необходимы в связи с
опознанием, осмотром и увозом покойницы, темя которой
представляло собой кашу из костей, мозга, бронзоватых волос и
крови. Солнце было еще ослепительным, когда друзья, добрый Джон
и заплаканная Джоана, уложили вдовца в постель у Долли в
комнате; сами же, чтобы быть поблизости, устроились в спальне
Гумбертов на ночь - которую, не знаю, так ли они добродетельно
провели, как того бы требовала торжественность случая.
Не вижу причины останавливаться - в этом очень специальном
труде - на предпохоронных формальностях, требовавших от меня
внимания, и на самых похоронах, не менее скромных, чем не так
давно состоявшаяся свадьба; но несколько эпизодов, относящихся к
тем четырем-пяти дням, следует все же отметить.
В первую ночь моего вдовства я был так пьян, что спал
столь же крепко, как то дитя, которое, бывало, спало в этой
постели. На другое утро я первым делом обследовал клочки писем,
оставшиеся у меня в кармане. Они слишком основательно
перемешались, чтобы их можно было разделить на три законченных
те
нужно выразить толчок, разряд, молнию мгновенного впечатления
чередою слов; их вещественное накопление на странице портит
самое вспышку, острое единство картины: холмик пледа, машина,
старик-мумия, старушкина массажистка, бегущая с крахмальным
шелестом, держа в руке полупустой стакан, обратно к веранде, где
подпертая подушками, пленная, дряхлая мисс Визави, наверное,
испускала вопли, недостаточно, впрочем, громкие, чтобы заглушить
равномерное гавканье старьевщикова севера, переходящего от одной
группы людей к другой - то к соседям, уже скопившимся на
тротуаре, около клетчатой штуки, то назад к автомобилю (который
ему наконец удалось затравить), то к группе, собравшейся на
газоне, состоявшей из Лесли Томсона, двух полицейских и
коренастого господина в роговых очках. Тут я должен пояснить,
что незамедлительное появление дорожной полиции (не прошло и
двух минут после несчастия) было следствием того, что
патрульщики как раз в это время нацепляли штрафные билеты на
автомобили, незаконно запаркованные в переулке, неподалеку от
нас; что тип в очках был Фредерик Биэль-младший, водитель
Пакара; что его семидесятидевятилетний отец, которого
массажистка только что отпаивала на скошенной траве, где он
лежал скошенным, так сказать, банкиром, был не в глубоком
обмороке, а удобно и методически оправлялся от легкой сердечной
схватки или возможности оной; и наконец, что плед на тротуаре,
где жена так часто указывала мне с недовольством на кривые
зеленые трещины, скрывал искалеченный труп Шарлотты Гумберт,
которую переехал (а затем протащил несколько футов) автомобиль
Биэлей в тот миг, когда она бежала через дорогу, чтобы опустить
три письма в почтовый ящик, находившийся на углу участка мисс
Визави. Эти письма подняла и передала мне хорошенькая девочка в
грязном розовом платьице, и я превратил их в клочья, растерзав
их в кармане штанов.
Три доктора и чета Фарло вскоре прибыли на место
происшествия и стали распоряжаться. Вдовец, человек наделенный
исключительным самообладанием, не рыдал и не рвался. Он как
будто малость пошатывался, это правда; но он разжимал уста
только для того, чтобы сообщать те сведения и давать те
разъяснения, которые бьли безусловно необходимы в связи с
опознанием, осмотром и увозом покойницы, темя которой
представляло собой кашу из костей, мозга, бронзоватых волос и
крови. Солнце было еще ослепительным, когда друзья, добрый Джон
и заплаканная Джоана, уложили вдовца в постель у Долли в
комнате; сами же, чтобы быть поблизости, устроились в спальне
Гумбертов на ночь - которую, не знаю, так ли они добродетельно
провели, как того бы требовала торжественность случая.
Не вижу причины останавливаться - в этом очень специальном
труде - на предпохоронных формальностях, требовавших от меня
внимания, и на самых похоронах, не менее скромных, чем не так
давно состоявшаяся свадьба; но несколько эпизодов, относящихся к
тем четырем-пяти дням, следует все же отметить.
В первую ночь моего вдовства я был так пьян, что спал
столь же крепко, как то дитя, которое, бывало, спало в этой
постели. На другое утро я первым делом обследовал клочки писем,
оставшиеся у меня в кармане. Они слишком основательно
перемешались, чтобы их можно было разделить на три законченных
те