х художников,
которым необходимо умереть на несколько часов, чтобы жить в
веках. Я люблю дурачить докторов и, хотя я внутренне ликовал,
положил в карман пилюли со скептическим пожатием плеч. Между
прочим, мне приходилось быть с ним начеку. Однажды, совсем по
другому случаю, я глупо оговорился - упомянул свою последнюю
санаторию, и мне показалось, что он навострил уши. Вовсе не
стремясь к тому, чтобы Шарлотте или кому-нибудь другому стал
известен этот период моего прошлого, я поспешил объяснить, что
мне пришлось предпринять некоторые изыскания в сумасшедших домах
для романа. Но Бог с ним; одно несомненно, у пройдохи была
премиленькая девчурка. А ведь странно подумать - все они теперь
старые, семнадцатилетние...
Я вышел от него в отличнейшем настроении. Одним пальцем
управляя жениным автомобилем, я благодушно катил домой. Рамздэль
был в общем не лишен прелести. Свирестели цикады; бульвар был
только что полит. С шелковистой гладкостью, я свернул вниз по
нашей крутой улочке. Каким-то образом все в этот день
складывалось так удачно. Так сине и зелено. Я знал, что сверкало
солнце, оттого что никелированный ключ стартера отражался в
переднем стекле; и я знал, что ровно половина четвертого, оттого
что сестра милосердия, ежедневно приходившая массировать
старушку Визави, семенила вниз по узкой панели в своих белых
чулках и башмаках. Как обычно, истеричный сеттер бывшего
старьевщика аттаковал автомобиль при спуске, и, как обычно,
местная газета лежала на крыльце, куда ее только что швырком
доставил Кенни.
Накануне я прекратил режим отчуждения, который я сам себе
предписал, и сейчас я испустил веселый клик, возвещавший мое
прибытие, одновременно отворяя дверь гостиной. Повернутая ко мне
каштановым шиньоном над сливочно-белой шеей, в той же желтой
блузке и тех же темно-красных штанах, которые были на ней в день
нашей первой встречи, Шарлотга сидела в углу за письменным
столиком и строчила письмо. Еще не выпустив ручку двери, я
повторил свой приветственный возглас. Ее рука перестала писать.
С секунду Шарлотта сидела неподвижно; затем она медленно
повернулась на стуле, положив локоть на его выгнутую спинку. Ее
лицо, искаженное тем, что она испытывала, не представляло собой
приятного зрелища. Упираясь взглядом в мои ноги, она заговорила:
"Гнусная Гейзиха, толстая стерва, старая ведьма, вредная
мамаша, старая... старая дура... эта старая дура все теперь
знает... Она... она..."
Моя прекрасная обвинительница остановилась, глотая свой яд
и слезы. Что именно Гумберт Гумберт сказал - или пытался сказать
- не имеет значения. Она продолжала:
"Вы - чудовище. Вы отвратительный, подлый, преступный
обманщик. Если вы подойдете ко мне, я закричу в окно. Прочь от
меня!"
Тут опять, я думаю, можно пропустить то, что бормотал Г. Г.
"Я уеду сегодня же. Это все ваше. Но только вам не удастся
никогда больше увидеть эту негодную девчонку. Убирайтесь из этой
комнаты".
Читатель, я подчинился. Я поднялся в мой экс-полукабинет.
Руки в боки, я постоял в совершенной неподвижности и полном
самообладании, созерцая с порога изнасилованный столик: ящик был
выдвинут, из замочной скважины висел, зацепившись бородкой,
подошедший наконец ключ, другие разнородные домашние отмычки
лежали на столешнице. Я перешел через площадку лест
которым необходимо умереть на несколько часов, чтобы жить в
веках. Я люблю дурачить докторов и, хотя я внутренне ликовал,
положил в карман пилюли со скептическим пожатием плеч. Между
прочим, мне приходилось быть с ним начеку. Однажды, совсем по
другому случаю, я глупо оговорился - упомянул свою последнюю
санаторию, и мне показалось, что он навострил уши. Вовсе не
стремясь к тому, чтобы Шарлотте или кому-нибудь другому стал
известен этот период моего прошлого, я поспешил объяснить, что
мне пришлось предпринять некоторые изыскания в сумасшедших домах
для романа. Но Бог с ним; одно несомненно, у пройдохи была
премиленькая девчурка. А ведь странно подумать - все они теперь
старые, семнадцатилетние...
Я вышел от него в отличнейшем настроении. Одним пальцем
управляя жениным автомобилем, я благодушно катил домой. Рамздэль
был в общем не лишен прелести. Свирестели цикады; бульвар был
только что полит. С шелковистой гладкостью, я свернул вниз по
нашей крутой улочке. Каким-то образом все в этот день
складывалось так удачно. Так сине и зелено. Я знал, что сверкало
солнце, оттого что никелированный ключ стартера отражался в
переднем стекле; и я знал, что ровно половина четвертого, оттого
что сестра милосердия, ежедневно приходившая массировать
старушку Визави, семенила вниз по узкой панели в своих белых
чулках и башмаках. Как обычно, истеричный сеттер бывшего
старьевщика аттаковал автомобиль при спуске, и, как обычно,
местная газета лежала на крыльце, куда ее только что швырком
доставил Кенни.
Накануне я прекратил режим отчуждения, который я сам себе
предписал, и сейчас я испустил веселый клик, возвещавший мое
прибытие, одновременно отворяя дверь гостиной. Повернутая ко мне
каштановым шиньоном над сливочно-белой шеей, в той же желтой
блузке и тех же темно-красных штанах, которые были на ней в день
нашей первой встречи, Шарлотга сидела в углу за письменным
столиком и строчила письмо. Еще не выпустив ручку двери, я
повторил свой приветственный возглас. Ее рука перестала писать.
С секунду Шарлотта сидела неподвижно; затем она медленно
повернулась на стуле, положив локоть на его выгнутую спинку. Ее
лицо, искаженное тем, что она испытывала, не представляло собой
приятного зрелища. Упираясь взглядом в мои ноги, она заговорила:
"Гнусная Гейзиха, толстая стерва, старая ведьма, вредная
мамаша, старая... старая дура... эта старая дура все теперь
знает... Она... она..."
Моя прекрасная обвинительница остановилась, глотая свой яд
и слезы. Что именно Гумберт Гумберт сказал - или пытался сказать
- не имеет значения. Она продолжала:
"Вы - чудовище. Вы отвратительный, подлый, преступный
обманщик. Если вы подойдете ко мне, я закричу в окно. Прочь от
меня!"
Тут опять, я думаю, можно пропустить то, что бормотал Г. Г.
"Я уеду сегодня же. Это все ваше. Но только вам не удастся
никогда больше увидеть эту негодную девчонку. Убирайтесь из этой
комнаты".
Читатель, я подчинился. Я поднялся в мой экс-полукабинет.
Руки в боки, я постоял в совершенной неподвижности и полном
самообладании, созерцая с порога изнасилованный столик: ящик был
выдвинут, из замочной скважины висел, зацепившись бородкой,
подошедший наконец ключ, другие разнородные домашние отмычки
лежали на столешнице. Я перешел через площадку лест