ницы в
супружескую спальню Гумбертов и хладнокровно перевел мой
дневничок из-под ее подушки в свой карман. После чего я
отправился вниз, но остановился на полпути: она говорила по
телефону, провод которого в этот день был случайно соединен со
штепселем в столовой, возле двери, ведущей в гостиную. Хотелось
послушать, что она говорит: отменила какой-то заказ и вернулась
в гостиную. Я перевел дух и через прихожую прошел на кухню. Там
я откупорил бутылку шотландского виски (перед скотчем она
никогда не могла устоять). Затем я перешел в столовую и оттуда,
через полуоткрытую дверь, поглядел на широкую спину Шарлотты.
"Ты разбиваешь и мою жизнь и свою", сказал я спокойно.
"Давай обсудим дело, как двое культурных людей. Это все твоя
галлюцинация. Ты, Шарлотта, не в своем уме. Эти записи, которые
ты нашла, всего лишь наброски для романа. Твое имя, и ее, были
взяты случайно. Только потому что подвернулись под перо. Ты
подумай об этом, а я тебе принесу выпить".
Она не ответила и не обернулась, продолжая бешеным темпом
писать, что писала. Очевидно, третье по счету письмо (два уже
запечатанных, с наклеенными марками, приготовлены были перед ней
на столе). Я вернулся на кухню.
На кухне я достал два стакана (в Св. Алгебру? к Лолите?) и
отпер электрический холодильник. Он яростно ревел на меня, пока
я извлекал из его сердца лед. Написать всю штуку сызнова. Пускай
перечтет. Подробностей она не помнит. Изменить, подделать.
Написать отрывок романа и показать ей или оставить лежать на
виду? Почему иногда краны так ужасно визжат? Ужасное положение,
по правде сказать. Подушечки льда - подушечки для твоего
игрушечного полярного медвежонка, Ло! - издавали трескучие,
истошные звуки по мере того, как горячая вода из-под крана
освобождала их из металлических сот. Я поставил оба стакана
рядом, налил в них виски и прибавил в каждый по унции
сельтерской воды. Жаль, что наложила запрет на мой любимый
джинанас. Холодильник рявкнул и грохнул. Неся стаканы, я прошел
в столовую и сквозь дверь гостиной, теперь едва приоткрытую, так
что я не мог просунуть локоть, сказал:
"Я приготовил тебе скотч".
Она не отозвалась, сумасшедшая стерва, и я поставил
стаканы на буфет рядом с телефоном, который как раз зазвонил.
"Говорит Лесли - Лесли Томсон", сказал Лесли Томсон, тот
самый, который любил купаться на заре. "Миссис Гумберт, сэр,
попала под автомобиль, и вам бы лучше прийти поскорее".
Я ответил - может быть, не без раздражения - что моя жена
цела и невредима, и все еще держа трубку, отпахнул толчком дверь
и сказал:
"Вот он туг говорит, Шарлотта, что тебя убили".
Но никакой Шарлотты в гостиной не было.
2З
Я выбежал наружу. Другая сторона крутой нашей улочки
являла собой необыкновенное зрелище. На покатый газон мисс
Визави взъехал большой, черный, глянцевитый Пакар, круто свернув
туда через панель (на которой холмился оброненный клетчатый
плед), и стоял там, поблескивая на солнце, с раскрытыми, как
крылья, дверцами и с колесами, глубоко ушедшими в букс. Справа
от автомобиля, на аккуратной мураве ската, седоусый старец,
весьма прилично одетый (серый двубортный костюм, галстук
бабочкой в белую горошинку), лежал навзничь, сдвинув длинные
ноги, как восковая фигура ростом с обыкновенного мертвеца.
супружескую спальню Гумбертов и хладнокровно перевел мой
дневничок из-под ее подушки в свой карман. После чего я
отправился вниз, но остановился на полпути: она говорила по
телефону, провод которого в этот день был случайно соединен со
штепселем в столовой, возле двери, ведущей в гостиную. Хотелось
послушать, что она говорит: отменила какой-то заказ и вернулась
в гостиную. Я перевел дух и через прихожую прошел на кухню. Там
я откупорил бутылку шотландского виски (перед скотчем она
никогда не могла устоять). Затем я перешел в столовую и оттуда,
через полуоткрытую дверь, поглядел на широкую спину Шарлотты.
"Ты разбиваешь и мою жизнь и свою", сказал я спокойно.
"Давай обсудим дело, как двое культурных людей. Это все твоя
галлюцинация. Ты, Шарлотта, не в своем уме. Эти записи, которые
ты нашла, всего лишь наброски для романа. Твое имя, и ее, были
взяты случайно. Только потому что подвернулись под перо. Ты
подумай об этом, а я тебе принесу выпить".
Она не ответила и не обернулась, продолжая бешеным темпом
писать, что писала. Очевидно, третье по счету письмо (два уже
запечатанных, с наклеенными марками, приготовлены были перед ней
на столе). Я вернулся на кухню.
На кухне я достал два стакана (в Св. Алгебру? к Лолите?) и
отпер электрический холодильник. Он яростно ревел на меня, пока
я извлекал из его сердца лед. Написать всю штуку сызнова. Пускай
перечтет. Подробностей она не помнит. Изменить, подделать.
Написать отрывок романа и показать ей или оставить лежать на
виду? Почему иногда краны так ужасно визжат? Ужасное положение,
по правде сказать. Подушечки льда - подушечки для твоего
игрушечного полярного медвежонка, Ло! - издавали трескучие,
истошные звуки по мере того, как горячая вода из-под крана
освобождала их из металлических сот. Я поставил оба стакана
рядом, налил в них виски и прибавил в каждый по унции
сельтерской воды. Жаль, что наложила запрет на мой любимый
джинанас. Холодильник рявкнул и грохнул. Неся стаканы, я прошел
в столовую и сквозь дверь гостиной, теперь едва приоткрытую, так
что я не мог просунуть локоть, сказал:
"Я приготовил тебе скотч".
Она не отозвалась, сумасшедшая стерва, и я поставил
стаканы на буфет рядом с телефоном, который как раз зазвонил.
"Говорит Лесли - Лесли Томсон", сказал Лесли Томсон, тот
самый, который любил купаться на заре. "Миссис Гумберт, сэр,
попала под автомобиль, и вам бы лучше прийти поскорее".
Я ответил - может быть, не без раздражения - что моя жена
цела и невредима, и все еще держа трубку, отпахнул толчком дверь
и сказал:
"Вот он туг говорит, Шарлотта, что тебя убили".
Но никакой Шарлотты в гостиной не было.
2З
Я выбежал наружу. Другая сторона крутой нашей улочки
являла собой необыкновенное зрелище. На покатый газон мисс
Визави взъехал большой, черный, глянцевитый Пакар, круто свернув
туда через панель (на которой холмился оброненный клетчатый
плед), и стоял там, поблескивая на солнце, с раскрытыми, как
крылья, дверцами и с колесами, глубоко ушедшими в букс. Справа
от автомобиля, на аккуратной мураве ската, седоусый старец,
весьма прилично одетый (серый двубортный костюм, галстук
бабочкой в белую горошинку), лежал навзничь, сдвинув длинные
ноги, как восковая фигура ростом с обыкновенного мертвеца.