что, когда она
вблизи, моя же страсть к ней ослепляет меня. Чорт побери - я не
привык к обществу нимфеток! Если же закрываю глаза, вижу всего
лишь застывшую часть ее образа, рекламный диапозитив, проблеск
прелестной гладкой кожи с исподу ляжки, когда она, сидя и подняв
высоко колено под клетчатой юбочкой, завязывает шнурок башмака.
"Долорес Гейз, нэ муонтрэ па вуа жямб" (это говорит ее мать,
думающая, что знает по-французски).
Будучи a mes heures поэтом, я посвятил мадригал черным, как
сажа, ресницам ее бледносерых, лишенных всякого выражения глаз,
да пяти асимметричным веснушкам на ее вздернутом носике, да
белесому пушку на ее коричневых членах; но я разорвал его и не
могу его нынче припомнить. Только в банальнейших выражениях
(возвращаемся тут к дневнику) удалось бы мне описать черты моей
Ло: я мог бы сказать, например, что волосы у нее темнорусые, а
губы красные, как облизанный барбарисовый леденец, причем нижняя
очаровательно припухлая - ах, быть бы мне пишущей дамой, перед
которой она бы позировала голы при голом свете. Но ведь я всего
лишь Гумберт Гумберт, долговязый, костистый, с шерстью на груди,
с густыми черными бровями и странным акцентом, и целой выгребной
ямой, полной гниющих чудовищ, под прикрытием медленной
мальчишеской улыбки. Да и она вовсе не похожа на хрупкую девочку
из дамского романа. Меня сводит с ума двойственная природа моей
нимфетки - всякой, быть может, нимфетки: эта смесь в Лолите
нежной мечтательной детскости и какой-то жутковатой
вульгарности, свойственной курносой смазливости журнальных
картинок и напоминающей мне мутно-розовых несовершеннолетних
горничных у нас в Европе (пахнущих крошеной ромашкой и потом),
да тех очень молоденьких блудниц, которых переодевают детьми в
провинциальных домах терпимости. Но в придачу - в придачу к
этому мне чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая
сквозь мускус и мерзость, сквозь смрад и смерть. Боже мой, Боже
мой... И наконец - что всего удивительнее - она, эта Лолита, моя
Лолита, так обособила древнюю мечту автора, что надо всем и
несмотря ни на что существует только - Лолита.
Среда. "Заставьте-ка маму повести нас (нас!) на Очковое озеро
завтра". Вот дословно фраза, которую моя двенадцатилетняя пассия
проговорила страстным шепотом, столкнувшись со мной в сенях - я
выходил, она вбегала. Отражение послеобеденного солнца дрожало
ослепительно-белым алмазом в оправе из бесчисленных радужных игл
на круглой спине запаркованного автомобиля. От листвы пышного
ильма падали мягко переливающиеся тени на досчатую стену дома.
Два тополя зыблились и покачивались. Ухо различало бесформенные
звуки далекого уличного движения. Чей-то детский голос звал:
"Нанси! Нан-си!". В доме Лолита поставила свою любимую пластинку
"Малютка Кармен", которую я всегда называл "Карманная Кармен",
от чего она фыркала, притворно глумясь над моим притворным
остроумием.
Четверг. Вчера вечером мы сидели на открытой веранде -
Гейзиха, Лолита и я. Сгущались теплые сумерки, переходя в полную
неги ночь. Старая дурында только что кончила подробно
рассказывать мне содержание кинокартины, которую она и Ло видели
полгода назад. Очень уже опустившийся боксер наконец знакомится
с добрым священником (который сам когда-то, в крепкой своей
юности, был боксером и до сих пор мог кулаком свалить грешника).
Мы сидели на подушка
вблизи, моя же страсть к ней ослепляет меня. Чорт побери - я не
привык к обществу нимфеток! Если же закрываю глаза, вижу всего
лишь застывшую часть ее образа, рекламный диапозитив, проблеск
прелестной гладкой кожи с исподу ляжки, когда она, сидя и подняв
высоко колено под клетчатой юбочкой, завязывает шнурок башмака.
"Долорес Гейз, нэ муонтрэ па вуа жямб" (это говорит ее мать,
думающая, что знает по-французски).
Будучи a mes heures поэтом, я посвятил мадригал черным, как
сажа, ресницам ее бледносерых, лишенных всякого выражения глаз,
да пяти асимметричным веснушкам на ее вздернутом носике, да
белесому пушку на ее коричневых членах; но я разорвал его и не
могу его нынче припомнить. Только в банальнейших выражениях
(возвращаемся тут к дневнику) удалось бы мне описать черты моей
Ло: я мог бы сказать, например, что волосы у нее темнорусые, а
губы красные, как облизанный барбарисовый леденец, причем нижняя
очаровательно припухлая - ах, быть бы мне пишущей дамой, перед
которой она бы позировала голы при голом свете. Но ведь я всего
лишь Гумберт Гумберт, долговязый, костистый, с шерстью на груди,
с густыми черными бровями и странным акцентом, и целой выгребной
ямой, полной гниющих чудовищ, под прикрытием медленной
мальчишеской улыбки. Да и она вовсе не похожа на хрупкую девочку
из дамского романа. Меня сводит с ума двойственная природа моей
нимфетки - всякой, быть может, нимфетки: эта смесь в Лолите
нежной мечтательной детскости и какой-то жутковатой
вульгарности, свойственной курносой смазливости журнальных
картинок и напоминающей мне мутно-розовых несовершеннолетних
горничных у нас в Европе (пахнущих крошеной ромашкой и потом),
да тех очень молоденьких блудниц, которых переодевают детьми в
провинциальных домах терпимости. Но в придачу - в придачу к
этому мне чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая
сквозь мускус и мерзость, сквозь смрад и смерть. Боже мой, Боже
мой... И наконец - что всего удивительнее - она, эта Лолита, моя
Лолита, так обособила древнюю мечту автора, что надо всем и
несмотря ни на что существует только - Лолита.
Среда. "Заставьте-ка маму повести нас (нас!) на Очковое озеро
завтра". Вот дословно фраза, которую моя двенадцатилетняя пассия
проговорила страстным шепотом, столкнувшись со мной в сенях - я
выходил, она вбегала. Отражение послеобеденного солнца дрожало
ослепительно-белым алмазом в оправе из бесчисленных радужных игл
на круглой спине запаркованного автомобиля. От листвы пышного
ильма падали мягко переливающиеся тени на досчатую стену дома.
Два тополя зыблились и покачивались. Ухо различало бесформенные
звуки далекого уличного движения. Чей-то детский голос звал:
"Нанси! Нан-си!". В доме Лолита поставила свою любимую пластинку
"Малютка Кармен", которую я всегда называл "Карманная Кармен",
от чего она фыркала, притворно глумясь над моим притворным
остроумием.
Четверг. Вчера вечером мы сидели на открытой веранде -
Гейзиха, Лолита и я. Сгущались теплые сумерки, переходя в полную
неги ночь. Старая дурында только что кончила подробно
рассказывать мне содержание кинокартины, которую она и Ло видели
полгода назад. Очень уже опустившийся боксер наконец знакомится
с добрым священником (который сам когда-то, в крепкой своей
юности, был боксером и до сих пор мог кулаком свалить грешника).
Мы сидели на подушка