разумеется, она, эта nova, эта Лолита, моя Лолита, должна была
полностью затмить свой прототип. Я только стремлюсь подчеркнуть,
что откровение на американской веранде было только следствием
того "княжества у моря" в моем страдальческом отрочестве. Все,
что произошло между этими двумя событиями, сводилось к череде
слепых исканий и заблуждений и ложных зачатков радости. Все, что
было общего между этими двумя существами, делало их единым для
меня.
У меня, впрочем, никаких нет иллюзий. Мои судьи усмотрят в
вышесказанном лишь кривлянья сумасшедшего, попросту любящего le
fruit vert. В конце концов, мне это совершенно все равно. Знаю
только, что пока Гейзиха и я спускались по ступеням в затаивший
дыхание сад, колени у меня были, как отржкение колен в зыбкой
воде, а губы были как песок.
"Это была моя Ло", произнесла она, "а вот мои лилии".
"Да", сказал я, "да. Они дивные, дивные, дивные".
11
Экспонат номер два - записная книжечка в черном переплете из
искусственной кожи, с тисненым золотым годом (1947) лесенкой в
верхнем левом углу. Описываю это аккуратное изделие фирмы Бланк,
Бланктон, Массач., как если бы оно вправду лежало передо мной.
На самом же деле, оно было уничтожено пять лет тому назад, и то,
что мы ныне рассматриваем (благодаря любезности Мнемозины,
запечатлевшей его) - только мгновенное воплощение, щуплый
выпадыш из гнезда Феникса.
Отчетливость, с которой помню свой дневник, объясняется тем,
что писал я его дважды. Сначала я пользовался блокнотом большого
формата, на отрывных листах которого я делал карандашные заметки
со многими подчистками и поправками; все это с некоторыми
сокращениями я переписал мельчайшим и самым бесовским из своих
почерков в черную книжечку.
Тридцатое число мая официально объявлено Днем Постным в
Нью-Гампшире, но в Каролинах, например, это не так. В 1947 году
в этот день из-за поветрия так называемой "желудочной инфлюэнцы"
рамздэльская городская управа уже закрыла на лето свои школы.
Незадолго до того я въехал в Гейзовский дом, и дневничок, с
которым я теперь собираюсь познакомить читателя (вроде того как
шпион передает наизусть содержание им проглоченного донесения),
покрывает большую часть июня. Мои замечания насчет погоды
читатель может проверить в номерах местной газеты за 1947 год.
Четверг. Очень жарко. С удобного наблюдательного пункта (из
окна ванной комнаты) увидел как Долорес снимает белье с веревки
в яблочно-зеленом свете по ту сторону дома. Вышел, как бы
прогуливаясь. Она была в клетчатой рубашке, синих ковбойских
панталонах и полотняных тапочках. Каждым своим движением среди
круглых солнечных бликов она дотрагивалась до самой тайной и
чувствительной струны моей низменной плоти. Немного погодя села
около меня на нижнюю ступень заднего крыльца и принялась
подбирать мелкие камешки, лежавшие на земле между ее ступнями -
острые, острые камешки, - и в придачу к ним крученый осколок
молочной бутылки, похожий на губу огрызающегося животного, и
кидать ими в валявшуюся поблизости жестянку. Дзинк. Второй раз
не можешь, не можешь - что за дикая пытка - не можешь попасть
второй раз. Дзинк. Чудесная кожа, и нежная и загорелая, ни
малейшего изъяна. Мороженое с сиропом вызывает сыпь: слишком
обильное выделение из сальных желез, питающих фолликулы кожи,
ведет к раздражению, а последнее открыв