ает путь заразе. Но у
нимфеток, хоть они и наедаются до отвала всякой жирной пищей,
прыщиков не бывает. Боже, какая пытка - этот атласистый отлив за
виском, переходящий в ярко русые волосы! А эта косточка,
вздрагивающая сбоку у запыленной лодыжки...
"Дочка мистера Мак-Ку? Дженни Мак-Ку? Ах - ужасная уродина! И
подлая. И хромая. Чуть не умерла от полиомиелита".
Дзинк. Блестящая штриховка волосков вдоль руки ниже локтя.
Когда она встала, чтобы внести в дом белье, я издали проследил
обожающим взглядом выцветшую сзади голубизну ее закаченных
штанов. Из середины поляны г-жа Гейз, вооруженная кодаком,
преспокойно выросла, как фальшивое дерево факира, и после
некоторых светотехнических хлопот - грустный взгляд вверх,
довольный взгляд вниз - позволила себе снять сидящего на
ступеньке смущенного Humbert le Bel.
Пятница. Видел, как она шла куда-то с Розой, темноволосой
подругой. Почему меня так чудовищно волнует детская - ведь
попросту же детская - ее походка? Разберемся в этом. Чуть
туповато ставимые носки. Какая-то разболтанность, продленная до
конца шага в движении ног пониже колен. Едва намеченное
пошаркивание. И все это бесконечно молодо, бесконечно распутно.
Гумберта Гумберта, кроме того, глубоко потрясает жаргон малютки
и ее резкий высокий голос. Несколько позже слышал, как она
палила в Розу грубоватым вздором через забор. Все это отзывалось
во мне дребезжащим восходящим ритмом. Пауза. "А теперь мне пора,
детка".
Суббота. (Возможно, что в этом месте кое-что автором
подправлено.) Знаю, что писать этот дневник - безумие, но мне он
доставляет странное пронзительное удовольствие; да и кто же -
кроме любящей жены - мог бы расшифровать мой микроскопический
почерк? Позвольте же мне объявить со всхлипом, что нынче моя Л.
принимала солнечную ванну на открытой веранде, но, увы, мать и
какие-то другие дамы все время витали поблизости. Конечно, я мог
бы расположиться там в качалке и делать вид, что читаю. Но я
решил остаться у себя, опасаясь, как бы ужасная, сумасшедшая,
смехотворная и жалкая лихорадка, сотрясавшая меня, не помешала
мне придать своему появлению какое-либо подобие беззаботности.
Воскресенье. Зыбь жары все еще с нами; благодатнейшая неделя!
На этот раз я занял стратегическое положение, с толстой
воскресной газетой и новой трубкой в верандовой качалке,
заблаговременно. Увы, она пришла вместе с матерью. Они были в
черных купальных костюмах, состоящих из двух частей и таких же
новеньких, как моя трубка. Моя душенька, моя голубка на минуту
остановилась подле меня - ей хотелось получить страницы
юмористического отдела, - и от нее веяло почти тем же что от
другой, ривьерской, только интенсивнее, с примесью чего-то
шероховатого - то был знойный душок, от которого немедленно
пришла в движение моя мужская сила; но она уже выдернула из меня
лакомую часть газеты и отступила к своему половичку рядом с
тюленеобразной маменькой. Там моя красота улеглась ничком, являя
мне, несметным очам, широко разверстым у меня в зрячей крови,
свои приподнятые лопатки, и персиковый пушок вдоль вогнутого
позвоночника, и выпуклости обтянутых черным узких ягодиц, и
пляжную изнанку отроческих ляжек. Третьеклассница молча
наслаждалась зелено-красно-синими сериями рисунков. Более
прелестной нимфетки никогда не
нимфеток, хоть они и наедаются до отвала всякой жирной пищей,
прыщиков не бывает. Боже, какая пытка - этот атласистый отлив за
виском, переходящий в ярко русые волосы! А эта косточка,
вздрагивающая сбоку у запыленной лодыжки...
"Дочка мистера Мак-Ку? Дженни Мак-Ку? Ах - ужасная уродина! И
подлая. И хромая. Чуть не умерла от полиомиелита".
Дзинк. Блестящая штриховка волосков вдоль руки ниже локтя.
Когда она встала, чтобы внести в дом белье, я издали проследил
обожающим взглядом выцветшую сзади голубизну ее закаченных
штанов. Из середины поляны г-жа Гейз, вооруженная кодаком,
преспокойно выросла, как фальшивое дерево факира, и после
некоторых светотехнических хлопот - грустный взгляд вверх,
довольный взгляд вниз - позволила себе снять сидящего на
ступеньке смущенного Humbert le Bel.
Пятница. Видел, как она шла куда-то с Розой, темноволосой
подругой. Почему меня так чудовищно волнует детская - ведь
попросту же детская - ее походка? Разберемся в этом. Чуть
туповато ставимые носки. Какая-то разболтанность, продленная до
конца шага в движении ног пониже колен. Едва намеченное
пошаркивание. И все это бесконечно молодо, бесконечно распутно.
Гумберта Гумберта, кроме того, глубоко потрясает жаргон малютки
и ее резкий высокий голос. Несколько позже слышал, как она
палила в Розу грубоватым вздором через забор. Все это отзывалось
во мне дребезжащим восходящим ритмом. Пауза. "А теперь мне пора,
детка".
Суббота. (Возможно, что в этом месте кое-что автором
подправлено.) Знаю, что писать этот дневник - безумие, но мне он
доставляет странное пронзительное удовольствие; да и кто же -
кроме любящей жены - мог бы расшифровать мой микроскопический
почерк? Позвольте же мне объявить со всхлипом, что нынче моя Л.
принимала солнечную ванну на открытой веранде, но, увы, мать и
какие-то другие дамы все время витали поблизости. Конечно, я мог
бы расположиться там в качалке и делать вид, что читаю. Но я
решил остаться у себя, опасаясь, как бы ужасная, сумасшедшая,
смехотворная и жалкая лихорадка, сотрясавшая меня, не помешала
мне придать своему появлению какое-либо подобие беззаботности.
Воскресенье. Зыбь жары все еще с нами; благодатнейшая неделя!
На этот раз я занял стратегическое положение, с толстой
воскресной газетой и новой трубкой в верандовой качалке,
заблаговременно. Увы, она пришла вместе с матерью. Они были в
черных купальных костюмах, состоящих из двух частей и таких же
новеньких, как моя трубка. Моя душенька, моя голубка на минуту
остановилась подле меня - ей хотелось получить страницы
юмористического отдела, - и от нее веяло почти тем же что от
другой, ривьерской, только интенсивнее, с примесью чего-то
шероховатого - то был знойный душок, от которого немедленно
пришла в движение моя мужская сила; но она уже выдернула из меня
лакомую часть газеты и отступила к своему половичку рядом с
тюленеобразной маменькой. Там моя красота улеглась ничком, являя
мне, несметным очам, широко разверстым у меня в зрячей крови,
свои приподнятые лопатки, и персиковый пушок вдоль вогнутого
позвоночника, и выпуклости обтянутых черным узких ягодиц, и
пляжную изнанку отроческих ляжек. Третьеклассница молча
наслаждалась зелено-красно-синими сериями рисунков. Более
прелестной нимфетки никогда не