как интонации преподавателя дикции. "Мой дом не очень опрятен,
признаюсь", продолжала милая обреченная бедняжка, "но я вас
уверяю (глаза ее скользнули по моим губам), вам здесь будет
хорошо, очень даже хорошо. Давайте-ка я еще Покажу вам столовую
и сад" (последнее произнесено было живее, точно она заманчиво
взмахнула голосом).
Я неохотно последовал за ней опять в нижний этаж; прошли
через прихожую и через кухню, находившуюся на правой стороне
дома, на той же стороне, где были столовая и гостиная (между тем
как слева от прихожей, под "моей" комнатой ничего не было кроме
гаража). На кухне плотная молодая негритянка проговорила, снимая
свою большую глянцевито-черную сумку с ручки двери, ведшей на
заднее крыльцо: "Я теперь пойду, миссис Гейз". "Хорошо, Луиза",
со вздохом ответила та. "Я заплачу вам в пятницу". Мы прошли
через небольшое помещение для посуды и хлеба и очутились в
столовой, смежной с гостиной, которой мы недавно любовались. Я
заметил белый носок на полу. Недовольно крякнув, госпожа Гейз
нагнулась за ним на ходу и бросила его в какой-то шкаф. Мы бегло
оглядели стол из красного дерева с фруктовой вазой посередке,
ничего не содержавшей, кроме одной, еще блестевшей, сливовой
косточки. Между тем я нащупал в кармане расписание поездов и
незаметно его выудил, чтобы как только будет возможно,
ознакомиться с ним. Я все еще шел следом за госпожой Гейз через
столовую, когда вдруг в конце ее вспыхнула зелень. "Вот и
веранда", пропела моя водительница, и затем, без малейшего
предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под
сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца,
полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя
ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных
очков.
Это было то же дитя - те же тонкие, медового оттенка плечи,
та же шелковистая, гибкая, обнаженная спина, та же русая шапка
волос. Черный в белую горошинку платок, повязанный вокруг ее
торса, скрывал от моих постаревших горилловых глаз - но не от
взора молодой памяти - полуразвитую грудь, которую) я так ласкал
в тот бессмертный день. И как если бы я был сказочной нянькой
маленькой принцессы (потерявшейся, украденной,найденной, одетой
в цыганские лохмотья, сквозь которые ее нагота улыбается королю
и ее гончим), я узнал темно-коричневое родимое пятнышко у нее на
боку. Со священным ужасом и упоением (король рыдает от радости,
трубы трубят, нянька пьяна) я снова увидел прелестный впалый
живот, где мои на юг направлявшиеся губы мимоходом остановились,
и эти мальчишеские бедра, на которых я целовал зубчатый
отпечаток от пояска трусиков - в тот безумный, бессмертный день
у Розовых Скал. Четверть века с тех пор прожитая мной сузилась,
образовала трепещущее острие и исчезла.
Необыкновенно трудно мне выразить с требуемой силой этот
взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного узнавания. В тот
солнцем пронизанный миг, за который мой взгляд успел оползти
коленопреклоненную девочку (моргавшую поверх строгих темных
очков - о, маленький Herr Doktor, которому было суждено вылечить
меня ото всех болей), пока я шел мимо нее под личиной зрелости
(в образе статного мужественного красавца, героя экрана),
пустота моей души успела вобрать все подробности ее яркой
прелести и сравнить их с чертами моей умершей невесты. Позже,
признаюсь", продолжала милая обреченная бедняжка, "но я вас
уверяю (глаза ее скользнули по моим губам), вам здесь будет
хорошо, очень даже хорошо. Давайте-ка я еще Покажу вам столовую
и сад" (последнее произнесено было живее, точно она заманчиво
взмахнула голосом).
Я неохотно последовал за ней опять в нижний этаж; прошли
через прихожую и через кухню, находившуюся на правой стороне
дома, на той же стороне, где были столовая и гостиная (между тем
как слева от прихожей, под "моей" комнатой ничего не было кроме
гаража). На кухне плотная молодая негритянка проговорила, снимая
свою большую глянцевито-черную сумку с ручки двери, ведшей на
заднее крыльцо: "Я теперь пойду, миссис Гейз". "Хорошо, Луиза",
со вздохом ответила та. "Я заплачу вам в пятницу". Мы прошли
через небольшое помещение для посуды и хлеба и очутились в
столовой, смежной с гостиной, которой мы недавно любовались. Я
заметил белый носок на полу. Недовольно крякнув, госпожа Гейз
нагнулась за ним на ходу и бросила его в какой-то шкаф. Мы бегло
оглядели стол из красного дерева с фруктовой вазой посередке,
ничего не содержавшей, кроме одной, еще блестевшей, сливовой
косточки. Между тем я нащупал в кармане расписание поездов и
незаметно его выудил, чтобы как только будет возможно,
ознакомиться с ним. Я все еще шел следом за госпожой Гейз через
столовую, когда вдруг в конце ее вспыхнула зелень. "Вот и
веранда", пропела моя водительница, и затем, без малейшего
предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под
сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца,
полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя
ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных
очков.
Это было то же дитя - те же тонкие, медового оттенка плечи,
та же шелковистая, гибкая, обнаженная спина, та же русая шапка
волос. Черный в белую горошинку платок, повязанный вокруг ее
торса, скрывал от моих постаревших горилловых глаз - но не от
взора молодой памяти - полуразвитую грудь, которую) я так ласкал
в тот бессмертный день. И как если бы я был сказочной нянькой
маленькой принцессы (потерявшейся, украденной,найденной, одетой
в цыганские лохмотья, сквозь которые ее нагота улыбается королю
и ее гончим), я узнал темно-коричневое родимое пятнышко у нее на
боку. Со священным ужасом и упоением (король рыдает от радости,
трубы трубят, нянька пьяна) я снова увидел прелестный впалый
живот, где мои на юг направлявшиеся губы мимоходом остановились,
и эти мальчишеские бедра, на которых я целовал зубчатый
отпечаток от пояска трусиков - в тот безумный, бессмертный день
у Розовых Скал. Четверть века с тех пор прожитая мной сузилась,
образовала трепещущее острие и исчезла.
Необыкновенно трудно мне выразить с требуемой силой этот
взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного узнавания. В тот
солнцем пронизанный миг, за который мой взгляд успел оползти
коленопреклоненную девочку (моргавшую поверх строгих темных
очков - о, маленький Herr Doktor, которому было суждено вылечить
меня ото всех болей), пока я шел мимо нее под личиной зрелости
(в образе статного мужественного красавца, героя экрана),
пустота моей души успела вобрать все подробности ее яркой
прелести и сравнить их с чертами моей умершей невесты. Позже,