ты лица того типа, который можно определить
как слабый раствор Марлены Дитрих. Похлопывая ладонью по
бронзоватому шиньону на затылке, она повела меня в гостиную, где
мы поговорили с минуту о сгоревшем доме Мак-Ку и преимуществах
жизни в Рамздэле. Ее широко расставленные аквамариновые глаза
имели привычку окидывать всего собеседника, прилежно избегая
только его собственных глаз. Ее улыбка сводилась к
вопросительному вскидыванию одной брови; и пока она говорила,
она как бы развертывала кольца своего тела, совершая с дивана
судорожные маленькие вылазки в направлении трех пепельниц и
камина (в котором лежала коричневая сердцевина яблока); после
чего она снова откидывалась, подложив под себя одну ногу. Она
явно принадлежала к числу тех женщин, чьи отполированные слова
могут отразить дамский кружок чтения или дамский кружок бриджа,
но отразить душу не могут; женщин, совершенно лишенных чувства
юмора, женщин, в сущности вполне равнодушных к десяти-двенадцати
знакомым им темам салонного разговора, но при этом весьма
привередливых в отношении разговорных правил, сквозь солнечный
целофан коих ясно проступают затаенные, подавленные и не очень
аппетитные вещи. Я вполне понимал, что ежели по какому-либо
невероятному стечению обстоятельств оказался бы ее жильцом, она
бы методически принялась делать из меня то, что ей
представлялось под словом "жилец", и я был бы вовлечен в одну из
тех скучных любовных историй, которые мне были так знакомы.
Впрочем, никакой не могло быть речи о том, чтобы мне тут
поселиться. Я не думал, что мог бы жить счастливо в доме, где на
каждом стуле валяется истрепанный журнальчик и где гнусно
смешивается комедия "функциональной" современной мебели с
трагедией ветхих качалок и шатких столиков с мертвыми лампами на
них. Мадам повела меня наверх и налево, в "мою" комнату. Я
осмотрел ее сквозь туман моего отказа от нее, но несмотря на эту
туманность, заметил над "моей" постелью репродукцию "Крейцеровой
Сонаты" Ренэ Принэ. И эту-то конуру для прислуги она называла
"полустудией"! Вон отсюда, немедленно вон, мысленно кричал я
себе, притворяясь, что обдумываю пониженную до смешного цену,
которую с мечтательной и грозной надеждой хозяйка просила за
полный пансион.
Старосветская учтивость заставляла меня, однако, длить пытку.
Мы перешли через площадку лестницы на правую сторону дома ("Тут
живу я, а туг живет Ло" - вероятно горничная, подумал я), и
квартирант-любовник едва мог скрыть содрогание, когда ему,
весьма утонченному мужчине, было дано заранее узреть
единственную в доме ванную - закут (между площадкой и комнатой
уже упомянутой Ло), в котором бесформенные, мокрые вещи нависали
над сомнительной ванной, отмеченной вопросительным знаком
оставшегося в ней волоска; и тут-то и встретили меня
предвиденные мной извивы резиновой змеи и другой, чем-то сродный
ей, предмет: мохнато-розовая попонка, жеманно покрывавшая доску
клозета.
"Я вижу, впечатление у вас не очень благоприятное", сказала
моя дама, уронив на миг руку ко мне на рукав. В ней сочеталась
хладнокровная предприимчивость (переизбыток того, что
называется, кажется, "спокойной грацией") с какой-то
застенчивостью и печалью, из-за чего особая тщательность, с
которой она выбирала слова, казалась столь же неестественной,
как слабый раствор Марлены Дитрих. Похлопывая ладонью по
бронзоватому шиньону на затылке, она повела меня в гостиную, где
мы поговорили с минуту о сгоревшем доме Мак-Ку и преимуществах
жизни в Рамздэле. Ее широко расставленные аквамариновые глаза
имели привычку окидывать всего собеседника, прилежно избегая
только его собственных глаз. Ее улыбка сводилась к
вопросительному вскидыванию одной брови; и пока она говорила,
она как бы развертывала кольца своего тела, совершая с дивана
судорожные маленькие вылазки в направлении трех пепельниц и
камина (в котором лежала коричневая сердцевина яблока); после
чего она снова откидывалась, подложив под себя одну ногу. Она
явно принадлежала к числу тех женщин, чьи отполированные слова
могут отразить дамский кружок чтения или дамский кружок бриджа,
но отразить душу не могут; женщин, совершенно лишенных чувства
юмора, женщин, в сущности вполне равнодушных к десяти-двенадцати
знакомым им темам салонного разговора, но при этом весьма
привередливых в отношении разговорных правил, сквозь солнечный
целофан коих ясно проступают затаенные, подавленные и не очень
аппетитные вещи. Я вполне понимал, что ежели по какому-либо
невероятному стечению обстоятельств оказался бы ее жильцом, она
бы методически принялась делать из меня то, что ей
представлялось под словом "жилец", и я был бы вовлечен в одну из
тех скучных любовных историй, которые мне были так знакомы.
Впрочем, никакой не могло быть речи о том, чтобы мне тут
поселиться. Я не думал, что мог бы жить счастливо в доме, где на
каждом стуле валяется истрепанный журнальчик и где гнусно
смешивается комедия "функциональной" современной мебели с
трагедией ветхих качалок и шатких столиков с мертвыми лампами на
них. Мадам повела меня наверх и налево, в "мою" комнату. Я
осмотрел ее сквозь туман моего отказа от нее, но несмотря на эту
туманность, заметил над "моей" постелью репродукцию "Крейцеровой
Сонаты" Ренэ Принэ. И эту-то конуру для прислуги она называла
"полустудией"! Вон отсюда, немедленно вон, мысленно кричал я
себе, притворяясь, что обдумываю пониженную до смешного цену,
которую с мечтательной и грозной надеждой хозяйка просила за
полный пансион.
Старосветская учтивость заставляла меня, однако, длить пытку.
Мы перешли через площадку лестницы на правую сторону дома ("Тут
живу я, а туг живет Ло" - вероятно горничная, подумал я), и
квартирант-любовник едва мог скрыть содрогание, когда ему,
весьма утонченному мужчине, было дано заранее узреть
единственную в доме ванную - закут (между площадкой и комнатой
уже упомянутой Ло), в котором бесформенные, мокрые вещи нависали
над сомнительной ванной, отмеченной вопросительным знаком
оставшегося в ней волоска; и тут-то и встретили меня
предвиденные мной извивы резиновой змеи и другой, чем-то сродный
ей, предмет: мохнато-розовая попонка, жеманно покрывавшая доску
клозета.
"Я вижу, впечатление у вас не очень благоприятное", сказала
моя дама, уронив на миг руку ко мне на рукав. В ней сочеталась
хладнокровная предприимчивость (переизбыток того, что
называется, кажется, "спокойной грацией") с какой-то
застенчивостью и печалью, из-за чего особая тщательность, с
которой она выбирала слова, казалась столь же неестественной,