перед стеной
темноты.
"Прозрачные краски, - повторил он несколько раз нутряным, дрожащим
голосом. - Да, да, прозрачные краски!"
Когда он успокоился, Магда сказала, что поедет обедать, поцеловала
его в щеку и быстро засеменила по теневой стороне улицы. Она вошла в
маленький прохладный ресторан и села за мраморный столик в глубине. За
соседним столиком сидел Горн и пил белое вино.
"Пересядь ко мне, - сказал он. - Какая ты стала трусиха!"
"Заметят и донесут", - ответила она опасливо, но все же пересела к
нему.
"Пустяки. Кому какое дело? Ну, что он сказал на письмо? Правда,
составлено великолепно?"
"Да, все хорошо. В среду мы едем в Цюрих к специалисту. Ты возьми,
пожалуйста, три спальных места. Только себе ты возьми в другом вагоне -
как-никак безопаснее".
"Даром не дадут", - лениво процедил Горн.
"Бедный мой", - нежно усмехнулась Магда. И вынула пачку денег из
своей сумочки.
XXXIII
Хотя Кречмар уже несколько раз (глубокой ночью, полной дневных
звуков) выходил на прогулку в небольшой сад госпиталя, к путешествию в
Цюрих он оказался малоподготовленным. На вокзале у него закружилась голова
- и ничего нет страшнее и безвыходнее, чем когда у слепого головокружение,
- он шалел от множества звуков вокруг него, шагов, голосов, стуков, от
боязни наткнуться на что-нибудь, даром что вела его Магда. В поезде его
поташнивало оттого, что он никак не мог мысленно отождествить вагонную
тряску с поступательным движением экспресса, как бы мучительно не напрягал
воображение, стараясь представить себе пробегающий ландшафт. Еще было
хуже, когда оказались в Цюрихе и приходилось куда-то двигаться среди
невидимых людей и несуществующих, но постоянно чуемых им перегородок,
выпирающих углов. "Не бойся, не бойся, - говорила Магда с раздражением. -
Я тебя веду. Вот теперь стоп. Сейчас сядем в автомобиль. Да чего ты
боишься, в самом деле, - прямо как маленький".
Профессор, знаменитый окулист, долго, при помощи особого зеркальца,
осматривал дно его глаза, и, судя по жирному и маленькому его голосу,
Кречмар представил его себе карапузистым старичком, хотя в
действительности профессор был очень худ и моложав. Он повторил то, что
Кречмар отчасти уже знал, - что вследствие кровоизлияния произошло
сдавление глазных нервов как раз там, где они скрещиваются в мозгу, - быть
может, рассосется быть может, наступит полная атрофия и т. д., и т. д., но
во всяком случае общее состояние Кречмара таково, что сейчас наиболее
важным является совершенный для него покой, следует пожить два-три месяца
уединенно и тихо, лучше всего где-нибудь в горах, а затем, сказал
профессор, затем - будет видно...
"Будет видно?" - повторил за ним Кречмар с угрюмой усмешкой (какой
каламбур).
Магда, оставив его одного в номере гостиницы, посетила несколько
контор, ей дали адреса; посоветовавшись с Горном, она выбрала место и
поехала, с Горном же, посмотреть на сдаваемое там шале. Это оказалась
двухэтажная дачка, с чистыми комнатками, ко всем дверям были приделаны
чашечки для святой воды. Дачка принадлежала нелюдимой ирландской чете,
уехавшей на лето в Норвегию, и сдавалась недешево. Горн оценил ее
расположение - на юру, среди ельника, в стороне от деревни - и, наметив
для себя самую солнечную комнату в верхнем э
темноты.
"Прозрачные краски, - повторил он несколько раз нутряным, дрожащим
голосом. - Да, да, прозрачные краски!"
Когда он успокоился, Магда сказала, что поедет обедать, поцеловала
его в щеку и быстро засеменила по теневой стороне улицы. Она вошла в
маленький прохладный ресторан и села за мраморный столик в глубине. За
соседним столиком сидел Горн и пил белое вино.
"Пересядь ко мне, - сказал он. - Какая ты стала трусиха!"
"Заметят и донесут", - ответила она опасливо, но все же пересела к
нему.
"Пустяки. Кому какое дело? Ну, что он сказал на письмо? Правда,
составлено великолепно?"
"Да, все хорошо. В среду мы едем в Цюрих к специалисту. Ты возьми,
пожалуйста, три спальных места. Только себе ты возьми в другом вагоне -
как-никак безопаснее".
"Даром не дадут", - лениво процедил Горн.
"Бедный мой", - нежно усмехнулась Магда. И вынула пачку денег из
своей сумочки.
XXXIII
Хотя Кречмар уже несколько раз (глубокой ночью, полной дневных
звуков) выходил на прогулку в небольшой сад госпиталя, к путешествию в
Цюрих он оказался малоподготовленным. На вокзале у него закружилась голова
- и ничего нет страшнее и безвыходнее, чем когда у слепого головокружение,
- он шалел от множества звуков вокруг него, шагов, голосов, стуков, от
боязни наткнуться на что-нибудь, даром что вела его Магда. В поезде его
поташнивало оттого, что он никак не мог мысленно отождествить вагонную
тряску с поступательным движением экспресса, как бы мучительно не напрягал
воображение, стараясь представить себе пробегающий ландшафт. Еще было
хуже, когда оказались в Цюрихе и приходилось куда-то двигаться среди
невидимых людей и несуществующих, но постоянно чуемых им перегородок,
выпирающих углов. "Не бойся, не бойся, - говорила Магда с раздражением. -
Я тебя веду. Вот теперь стоп. Сейчас сядем в автомобиль. Да чего ты
боишься, в самом деле, - прямо как маленький".
Профессор, знаменитый окулист, долго, при помощи особого зеркальца,
осматривал дно его глаза, и, судя по жирному и маленькому его голосу,
Кречмар представил его себе карапузистым старичком, хотя в
действительности профессор был очень худ и моложав. Он повторил то, что
Кречмар отчасти уже знал, - что вследствие кровоизлияния произошло
сдавление глазных нервов как раз там, где они скрещиваются в мозгу, - быть
может, рассосется быть может, наступит полная атрофия и т. д., и т. д., но
во всяком случае общее состояние Кречмара таково, что сейчас наиболее
важным является совершенный для него покой, следует пожить два-три месяца
уединенно и тихо, лучше всего где-нибудь в горах, а затем, сказал
профессор, затем - будет видно...
"Будет видно?" - повторил за ним Кречмар с угрюмой усмешкой (какой
каламбур).
Магда, оставив его одного в номере гостиницы, посетила несколько
контор, ей дали адреса; посоветовавшись с Горном, она выбрала место и
поехала, с Горном же, посмотреть на сдаваемое там шале. Это оказалась
двухэтажная дачка, с чистыми комнатками, ко всем дверям были приделаны
чашечки для святой воды. Дачка принадлежала нелюдимой ирландской чете,
уехавшей на лето в Норвегию, и сдавалась недешево. Горн оценил ее
расположение - на юру, среди ельника, в стороне от деревни - и, наметив
для себя самую солнечную комнату в верхнем э