жнее и
отвратительнее: оказывалось, что жизнь мстит тому, кто пытается хоть на
мгновение ее запечатлеть, - она останавливается, вульгарным жестом уткнув
руки в бока, словно говорит: "пожалуйста, любуйтесь, вот я какая, не
пеняйте на меня, если это больно и противно". "Надо же было, чтобы
случилось такое совпадение", - жалобно возражал себе Зегелькранц, хотя уже
понимал, что совпадения никакого особенного нет, и что гораздо
удивительнее, что такая вещь не произошла с ним раньше, и что, например,
не избил его до сих пор отец молодой девушки, за которой он полгода
ухаживал и которую затем с изысканной подробностью вывел в многословной
новелле.
Невозможно было встретиться с Кречмаром, следовало покинуть на время
очаровательный Ружинар, и так как Зегелькранц был человек истерический, он
покинул Ружинар в тот же день и больше месяца провел в долинах восточных
Пиренеев. Это его успокоило. Он уже стал подумывать о том, что дело, может
быть, все-таки не так страшно и что, пожалуй, даже лестна уверенность, с
которой Кречмар узнал описанных людей. Он вернулся в Ружинар и, чувствуя
наплыв редкой смелости - тоже истерической, - отправился прямо в
гостиницу, где он думал найти Кречмара. Там из случайного разговора со
знакомым (это был все тот же Monsieur Martin, черноволосый с орлиным
носом), он узнал о бегстве Кречмара, о катастрофе. "Il vivait ici avec sa
poule, - добавил Martin со знающей улыбой. - Une petite qrue tres jolie,
qui le trompait avec ce pince-sans-rire, cette espece de peintre, un
Monsieur Korn ou Horn, Argentin je crois ou bien Hongrois".
"Он жил здесь со своей курочкой, со своей симпатичной журавушкой,
которая ему изменяла с этим угрюмым зябликом, каким-то художником,
господином Корном или Горном - не то аргентинцем, не то - скорее всего -
венгром" (франц.).
Тогда он метнулся в Ментону, но в госпитале узнал, что Кречмара
любовница увезла не то в Швейцарию, не то в Германию. Зегелькранц был
теперь в таком состоянии нервного ужаса, что ему казалось, что он сойдет с
ума. Рукопись он свою разорвал с такой силой, что чуть не вывихнул себе
пальцев, по ночам его терзали кошмары: он видел Кречмара с полуоторванным
черепом, с висящими на красных нитках глазами, который кланялся ему в пояс
и слащаво страшно приговаривал: "Спасибо, старый друг, спасибо".
Оставаться в Ружинаре было невозможно. И внезапно с той судорожной
суетливостью, которая в нем заменяла решимость, Зегелькранц отправился в
Берлин.
XXXV
Зегелькранц ошибался, думая, что Кречмар, коли еще жив, вспоминает о
нем с отвращением и ненавистью. Кречмар не вспоминал его вовсе, ибо
запрещал себе возвращаться к той нестерпимой минуте изумления, гибели
смертельной тоски, - там, на тенистом холму, у журчащего источника...
Плотный бархатный мешок, в котором он теперь существовал, давал некий
строгий, даже благородный строй его мыслям и чувствам. Гладким покровом
тьмы он был отделен от недавней очаровательной, мучительной,
ярко-красочной жизни, прервавшейся на головокружительном вираже. Питаясь
воспоминаниями о ней, он словно перебирал миниатюры: Магда в узорном
переднике, приподнимающая портьеру, Магда под блестящим зонтиком,
проходящая по малиновым лужам, Магда, стоящая голою перед зеркалом и
грызущая желтую булочку, Ма
отвратительнее: оказывалось, что жизнь мстит тому, кто пытается хоть на
мгновение ее запечатлеть, - она останавливается, вульгарным жестом уткнув
руки в бока, словно говорит: "пожалуйста, любуйтесь, вот я какая, не
пеняйте на меня, если это больно и противно". "Надо же было, чтобы
случилось такое совпадение", - жалобно возражал себе Зегелькранц, хотя уже
понимал, что совпадения никакого особенного нет, и что гораздо
удивительнее, что такая вещь не произошла с ним раньше, и что, например,
не избил его до сих пор отец молодой девушки, за которой он полгода
ухаживал и которую затем с изысканной подробностью вывел в многословной
новелле.
Невозможно было встретиться с Кречмаром, следовало покинуть на время
очаровательный Ружинар, и так как Зегелькранц был человек истерический, он
покинул Ружинар в тот же день и больше месяца провел в долинах восточных
Пиренеев. Это его успокоило. Он уже стал подумывать о том, что дело, может
быть, все-таки не так страшно и что, пожалуй, даже лестна уверенность, с
которой Кречмар узнал описанных людей. Он вернулся в Ружинар и, чувствуя
наплыв редкой смелости - тоже истерической, - отправился прямо в
гостиницу, где он думал найти Кречмара. Там из случайного разговора со
знакомым (это был все тот же Monsieur Martin, черноволосый с орлиным
носом), он узнал о бегстве Кречмара, о катастрофе. "Il vivait ici avec sa
poule, - добавил Martin со знающей улыбой. - Une petite qrue tres jolie,
qui le trompait avec ce pince-sans-rire, cette espece de peintre, un
Monsieur Korn ou Horn, Argentin je crois ou bien Hongrois".
"Он жил здесь со своей курочкой, со своей симпатичной журавушкой,
которая ему изменяла с этим угрюмым зябликом, каким-то художником,
господином Корном или Горном - не то аргентинцем, не то - скорее всего -
венгром" (франц.).
Тогда он метнулся в Ментону, но в госпитале узнал, что Кречмара
любовница увезла не то в Швейцарию, не то в Германию. Зегелькранц был
теперь в таком состоянии нервного ужаса, что ему казалось, что он сойдет с
ума. Рукопись он свою разорвал с такой силой, что чуть не вывихнул себе
пальцев, по ночам его терзали кошмары: он видел Кречмара с полуоторванным
черепом, с висящими на красных нитках глазами, который кланялся ему в пояс
и слащаво страшно приговаривал: "Спасибо, старый друг, спасибо".
Оставаться в Ружинаре было невозможно. И внезапно с той судорожной
суетливостью, которая в нем заменяла решимость, Зегелькранц отправился в
Берлин.
XXXV
Зегелькранц ошибался, думая, что Кречмар, коли еще жив, вспоминает о
нем с отвращением и ненавистью. Кречмар не вспоминал его вовсе, ибо
запрещал себе возвращаться к той нестерпимой минуте изумления, гибели
смертельной тоски, - там, на тенистом холму, у журчащего источника...
Плотный бархатный мешок, в котором он теперь существовал, давал некий
строгий, даже благородный строй его мыслям и чувствам. Гладким покровом
тьмы он был отделен от недавней очаровательной, мучительной,
ярко-красочной жизни, прервавшейся на головокружительном вираже. Питаясь
воспоминаниями о ней, он словно перебирал миниатюры: Магда в узорном
переднике, приподнимающая портьеру, Магда под блестящим зонтиком,
проходящая по малиновым лужам, Магда, стоящая голою перед зеркалом и
грызущая желтую булочку, Ма