у, будто устанавливал его
размер.
Потом они вдвоем пошли вверх по деревянной скрипучей лестнице, и
наверху, на последней ступеньке, сидел Горн и тихо трясся от беззвучного
смеха. Магда погрозила ему пальцем, он осторожно встал и отступил на
цыпочках: ненужная мера, ибо лестница оглушительно стреляла под тяжелыми
шагами слепца.
Вошли в коридор; Горн, стоя в глубине у своей двери, показал на эту
дверь, и Магда кивнула. Он несколько раз присел, зажимая ладонью рот.
Магда сердито тряхнула головой - опасные игры, он на радостях паясничал,
как мальчишка. "Вот твоя спальня, а вот - моя", - говорила она, открывая
поочередно двери. "Почему не вместе?" - с грустью спросил Кречмар. "Ах,
Бруно, ты знаешь, что сказал профессор..." После того как они всюду
побывали (кроме комнаты Горна), он захотел опять, в обратном порядке, уже
без ее помощи, обойти дом, чтобы доказать ей, как она ясно все объяснила,
как он все ясно усвоил. Однако он сразу запутался, тыкался в стены,
виновато улыбался, чуть не разбил умывальную чашку. Ткнулся он и в угловую
комнату (где устроился Горн), вход туда был только из коридора, но он уже
совершенно заплутал и думал, что выходит из своей спальни. "Твоя
комнатка?" - спросил он, нащупывая дверь. "Нет, нет, тут чулан, - сказала
Магда. - Ты, ради Бога, запомни, а то голову разобьешь. И вообще, я не
знаю, хорошо ли тебе так много ходить, - ты не думай, что я позволю тебе
всегда путешествовать так - это только сегодня..."
Впрочем, он сам чувствовал уже изнеможение. Магда уложила его. Когда
он уснул, она перешла к Горну. Еще не изучив акустики дома, они говорили
шепотом, но могли бы говорить громко: оттуда до спальни Кречмара было
достаточно далеко.
XXXIV
После того как Кречмар так поспешно и ужасно скрылся за поворотом
тропинки, Зегелькранц со своей злосчастной черной тетрадью в руке долго
еще сидел на мураве под соснами и мучительно соображал. Кречмар
путешествовал как раз с этой описанной четой, любовный лепет этой четы был
для Кречмара потрясающим откровением - вот все, что понял Зегелькранц, и
сознание, что он совершил чудовищную бестактность, поступил в конце концов
как самодовольный хам, заставляло его сейчас мычать сквозь стиснутые зубы,
морщиться, встряхивать пальцами, словно он ошпарился. Такие гаффы
непоправимы: не пойти же в самом деле к Кречмару с извинениями; человек,
по неловкости ранивший из ружья ни в чем не повинного спутника, не говорит
же ему "виноват".
И вот написанное им уже казалось Зегелькранцу не литературой, а
грубым анонимным письмом, в котором подлая правда приправлена ухищрениями
витиеватого слога. Его предпосылка, что следует воспроизводить жизнь с
беспристрастной точностью, метод его, который еще вчера мнился ему
единственным способом навсегда задержать на странице мгновенный облик
текучего времени, - теперь казались ему чем-то до невозможности топорным и
безвкусным. Он попытался утешить себя, что так грубо и гадко вышло потому,
что он именно отступил от своих аккуратных правил, чуть-чуть передернул,
переселил намеченных лиц из проклятого вагона в приемную дантиста, и что
если бы он описал действительно пациентов ментонского зубного врача,
Monsieur Lhomme, то в их число не попала бы эта ненужная чета. Утешение,
впрочем, было фальшивое, литераторское, суть дела была ва
размер.
Потом они вдвоем пошли вверх по деревянной скрипучей лестнице, и
наверху, на последней ступеньке, сидел Горн и тихо трясся от беззвучного
смеха. Магда погрозила ему пальцем, он осторожно встал и отступил на
цыпочках: ненужная мера, ибо лестница оглушительно стреляла под тяжелыми
шагами слепца.
Вошли в коридор; Горн, стоя в глубине у своей двери, показал на эту
дверь, и Магда кивнула. Он несколько раз присел, зажимая ладонью рот.
Магда сердито тряхнула головой - опасные игры, он на радостях паясничал,
как мальчишка. "Вот твоя спальня, а вот - моя", - говорила она, открывая
поочередно двери. "Почему не вместе?" - с грустью спросил Кречмар. "Ах,
Бруно, ты знаешь, что сказал профессор..." После того как они всюду
побывали (кроме комнаты Горна), он захотел опять, в обратном порядке, уже
без ее помощи, обойти дом, чтобы доказать ей, как она ясно все объяснила,
как он все ясно усвоил. Однако он сразу запутался, тыкался в стены,
виновато улыбался, чуть не разбил умывальную чашку. Ткнулся он и в угловую
комнату (где устроился Горн), вход туда был только из коридора, но он уже
совершенно заплутал и думал, что выходит из своей спальни. "Твоя
комнатка?" - спросил он, нащупывая дверь. "Нет, нет, тут чулан, - сказала
Магда. - Ты, ради Бога, запомни, а то голову разобьешь. И вообще, я не
знаю, хорошо ли тебе так много ходить, - ты не думай, что я позволю тебе
всегда путешествовать так - это только сегодня..."
Впрочем, он сам чувствовал уже изнеможение. Магда уложила его. Когда
он уснул, она перешла к Горну. Еще не изучив акустики дома, они говорили
шепотом, но могли бы говорить громко: оттуда до спальни Кречмара было
достаточно далеко.
XXXIV
После того как Кречмар так поспешно и ужасно скрылся за поворотом
тропинки, Зегелькранц со своей злосчастной черной тетрадью в руке долго
еще сидел на мураве под соснами и мучительно соображал. Кречмар
путешествовал как раз с этой описанной четой, любовный лепет этой четы был
для Кречмара потрясающим откровением - вот все, что понял Зегелькранц, и
сознание, что он совершил чудовищную бестактность, поступил в конце концов
как самодовольный хам, заставляло его сейчас мычать сквозь стиснутые зубы,
морщиться, встряхивать пальцами, словно он ошпарился. Такие гаффы
непоправимы: не пойти же в самом деле к Кречмару с извинениями; человек,
по неловкости ранивший из ружья ни в чем не повинного спутника, не говорит
же ему "виноват".
И вот написанное им уже казалось Зегелькранцу не литературой, а
грубым анонимным письмом, в котором подлая правда приправлена ухищрениями
витиеватого слога. Его предпосылка, что следует воспроизводить жизнь с
беспристрастной точностью, метод его, который еще вчера мнился ему
единственным способом навсегда задержать на странице мгновенный облик
текучего времени, - теперь казались ему чем-то до невозможности топорным и
безвкусным. Он попытался утешить себя, что так грубо и гадко вышло потому,
что он именно отступил от своих аккуратных правил, чуть-чуть передернул,
переселил намеченных лиц из проклятого вагона в приемную дантиста, и что
если бы он описал действительно пациентов ментонского зубного врача,
Monsieur Lhomme, то в их число не попала бы эта ненужная чета. Утешение,
впрочем, было фальшивое, литераторское, суть дела была ва