бому небу в
Тулон, летчик видел петлистое шоссе, овальную тень дирижабля, скользящую
по солнечным склонам, и две деревни, отстоящие друг от друга на двадцать
километров. Быть может, поднявшись достаточно высоко, можно было бы
увидеть зараз провансальские холмы и, скажем, Берлин, где тоже было жарко,
- вся эта щека земли, от Гибралтара до Стокгольма, озарялась в этот день
улыбкой прекрасной погоды. Берлин, в частности, успешно торговал
мороженым; Ирма, бывало, шалела от счастья, когда уличный торговец близ
белого своего лотка лопаткой намазывал на тонкую вафлю толстый, сливочного
оттенка, слой, от которого сладко ныли передние зубы и начинал танцевать
язык. Аннелиза, выйдя утром на балкон, заметила как раз такого мороженика,
и странно было, что он - весь в белом, а она - вся в черном. В то утро она
проснулась с чувством сильнейшего беспокойства и теперь, стоя на балконе,
спохватилась, что впервые вышла из состояния матового оцепенения, к
которому за последнее время привыкла, но сама не могла понять, чем нынче
так странно взволнована. Она вспомнила вчерашний день, совершенно
обыкновенный - деловитую поездку на кладбище, пчел, садившихся на цветы,
которые она привезла, влажное поблескивание буковой ограды, ветерок,
тишину, мягкую зелень. "Так в чем же дело? - спросила она себя. - Как это
странно". С балкона был виден мороженик в белом колпаке. Солнце ярко
освещало крыши - в Берлине, в Париже и дальше, на юге. Желтый дирижабль
плыл в Тулон. Старуха собирала над обрывом ароматные травы; рассказов
хватит на целый год: "Я видела... Я видела..."
XXXI
Кречмару было неясно, когда и как он узнал, распределил, осмыслил все
эти сведения: время, которое прошло от виража до сих пор (несколько
недель), место его теперешнего пребывания (больница в Ментоне), операция,
которой он подвергся (трепанация черепа), причина долгого беспамятства
(кровоизлияние в мозг). Настала, однако, определенная минута, когда эти
сведения оказались собраны воедино, - он был жив, отчетливо мыслил, знал,
что поблизости Магда и француженка-сиделка, знал, что последнее время
приятно дремал и что сейчас проснулся... а вот который час - неизвестно,
вероятно, раннее утро. Лоб и глаза еще покрывала повязка, мягкая на ощупь;
темя же уже было открыто, и странно было трогать частые колючки
отрастающих волос. В памяти у него, в стеклянной памяти, глянцевито
переливался как бы цветной фотографический снимок: загиб белой дороги,
черно-зеленая скала слева, справа - синеватый парапет, впереди -
вылетевшие навстречу велосипедисты - две пыльные обезьяны в красно-желтых
фуфайках; резкий поворот руля, автомобиль взвился по блестящему скату
щебня, и вдруг, на одню долю мгновения, вырос чудовищный телеграфный
столб, мелькнула в глазах растопыренная рука Магды, и волшебный фонарь
мгновенно потух. Дополнялось это воспоминание тем, что вчера, или третьего
дня, или еще раньше - когда, в точности не известно, - рассказала ему
Магда, вернее Магдин голос, почему только голос? почему он ее так давно не
видел по-настоящему? да, повязка, скоро, вероятно, можно будет снять...
Что же Магдин голос рассказывал? "...если бы не столб, мы бы, знаешь, бух
через парапет в пропасть. Было очень страшно. У меня весь бок в синяках до
сих пор. Автомобиль перевернулся - разбит вдребезги. Он стоил все-таки
Тулон, летчик видел петлистое шоссе, овальную тень дирижабля, скользящую
по солнечным склонам, и две деревни, отстоящие друг от друга на двадцать
километров. Быть может, поднявшись достаточно высоко, можно было бы
увидеть зараз провансальские холмы и, скажем, Берлин, где тоже было жарко,
- вся эта щека земли, от Гибралтара до Стокгольма, озарялась в этот день
улыбкой прекрасной погоды. Берлин, в частности, успешно торговал
мороженым; Ирма, бывало, шалела от счастья, когда уличный торговец близ
белого своего лотка лопаткой намазывал на тонкую вафлю толстый, сливочного
оттенка, слой, от которого сладко ныли передние зубы и начинал танцевать
язык. Аннелиза, выйдя утром на балкон, заметила как раз такого мороженика,
и странно было, что он - весь в белом, а она - вся в черном. В то утро она
проснулась с чувством сильнейшего беспокойства и теперь, стоя на балконе,
спохватилась, что впервые вышла из состояния матового оцепенения, к
которому за последнее время привыкла, но сама не могла понять, чем нынче
так странно взволнована. Она вспомнила вчерашний день, совершенно
обыкновенный - деловитую поездку на кладбище, пчел, садившихся на цветы,
которые она привезла, влажное поблескивание буковой ограды, ветерок,
тишину, мягкую зелень. "Так в чем же дело? - спросила она себя. - Как это
странно". С балкона был виден мороженик в белом колпаке. Солнце ярко
освещало крыши - в Берлине, в Париже и дальше, на юге. Желтый дирижабль
плыл в Тулон. Старуха собирала над обрывом ароматные травы; рассказов
хватит на целый год: "Я видела... Я видела..."
XXXI
Кречмару было неясно, когда и как он узнал, распределил, осмыслил все
эти сведения: время, которое прошло от виража до сих пор (несколько
недель), место его теперешнего пребывания (больница в Ментоне), операция,
которой он подвергся (трепанация черепа), причина долгого беспамятства
(кровоизлияние в мозг). Настала, однако, определенная минута, когда эти
сведения оказались собраны воедино, - он был жив, отчетливо мыслил, знал,
что поблизости Магда и француженка-сиделка, знал, что последнее время
приятно дремал и что сейчас проснулся... а вот который час - неизвестно,
вероятно, раннее утро. Лоб и глаза еще покрывала повязка, мягкая на ощупь;
темя же уже было открыто, и странно было трогать частые колючки
отрастающих волос. В памяти у него, в стеклянной памяти, глянцевито
переливался как бы цветной фотографический снимок: загиб белой дороги,
черно-зеленая скала слева, справа - синеватый парапет, впереди -
вылетевшие навстречу велосипедисты - две пыльные обезьяны в красно-желтых
фуфайках; резкий поворот руля, автомобиль взвился по блестящему скату
щебня, и вдруг, на одню долю мгновения, вырос чудовищный телеграфный
столб, мелькнула в глазах растопыренная рука Магды, и волшебный фонарь
мгновенно потух. Дополнялось это воспоминание тем, что вчера, или третьего
дня, или еще раньше - когда, в точности не известно, - рассказала ему
Магда, вернее Магдин голос, почему только голос? почему он ее так давно не
видел по-настоящему? да, повязка, скоро, вероятно, можно будет снять...
Что же Магдин голос рассказывал? "...если бы не столб, мы бы, знаешь, бух
через парапет в пропасть. Было очень страшно. У меня весь бок в синяках до
сих пор. Автомобиль перевернулся - разбит вдребезги. Он стоил все-таки