Он наткнулся на твердое и, не опуская браунинга,
исследовал препятствие. Небольшой сундук. Он отодвинул его к дивану и
опять пошел по диагонали комнаты, загоняя невидимую добычу в угол. Его
слух и осязание были так обострены, что теперь он отлично чуял ее. Это был
не звук дыхания, и не биение сердца, а некое сборное впечатление, звучание
самой жизни, которое сейчас, вот сейчас, будет прекращено, и тогда
наступит покой, ясность, освобождение от тьмы... Но он почувствовал
внезапно какое-то полегчание в том углу - повел пистолетом в сторону, и
угол опять наполнился теплым присутствием. Затем оно как бы стало
понижаться, это присутствие, оно опускалось, опускалось, вот поползло, вот
стелется по полу. Кречмар не выдержал и нажал собачку. Выстрел словно
лягнул тьму, и тотчас после этого что-то взвилось и ударило его - сразу в
голову, в плечо, в грудь. Он упал, запутавшись - в чем? - в стуле, в
летающем стуле. Падая, он выронил браунинг, мгновенно нащупал его, но
одновременно почувствовал быстрое дыхание, холодная проворная рука
пыталась выхватить то, что он сам хватал. Кречмар вцепился в живое, в
шелковое, и вдруг - невероятный крик, как от щекотки, но хуже, и сразу:
звон в ушах и нестерпимый толчок в бок, как это больно, нужно посидеть
минутку совершенно смирно, посидеть, потом потихоньку пойти по песку к
синей волне, к синей, нет, к сине-красной в золотистых прожилках волне,
как хорошо видеть краски, льются они, льются, наполняют рот, ох, как
мягко, как душно, нельзя больше вытерпеть, она меня убила, какие у нее
выпуклые глаза, базедова болезнь, надо все-таки встать, идти, я же все
вижу, - что такое слепота? отчего я раньше не знал... но слишком душно
булькает, не надо булькать, еще раз, еще, перевалить, нет, не могу...
Он сидел на полу, опустив голову, и потом вяло наклонился вперед и
криво упал на бок.
Тишина. Дверь широко открыта в прихожую. Стол отодвинут, стул
валяется рядом с мертвым телом человека в бледно-лиловом костюме.
Браунинга не видно, он под ним. На столике, где некогда, во дни Аннелизы,
белела фарфоровая балерина (перешедшая затем в другую комнату), лежит
вывернутая дамская перчатка. Около полосатого дивана стоит щегольской
сундучок с цветной наклейкой: Сольфи, Отель Адриатик. Дверь из прихожей на
лестницу тоже осталась открытой.
исследовал препятствие. Небольшой сундук. Он отодвинул его к дивану и
опять пошел по диагонали комнаты, загоняя невидимую добычу в угол. Его
слух и осязание были так обострены, что теперь он отлично чуял ее. Это был
не звук дыхания, и не биение сердца, а некое сборное впечатление, звучание
самой жизни, которое сейчас, вот сейчас, будет прекращено, и тогда
наступит покой, ясность, освобождение от тьмы... Но он почувствовал
внезапно какое-то полегчание в том углу - повел пистолетом в сторону, и
угол опять наполнился теплым присутствием. Затем оно как бы стало
понижаться, это присутствие, оно опускалось, опускалось, вот поползло, вот
стелется по полу. Кречмар не выдержал и нажал собачку. Выстрел словно
лягнул тьму, и тотчас после этого что-то взвилось и ударило его - сразу в
голову, в плечо, в грудь. Он упал, запутавшись - в чем? - в стуле, в
летающем стуле. Падая, он выронил браунинг, мгновенно нащупал его, но
одновременно почувствовал быстрое дыхание, холодная проворная рука
пыталась выхватить то, что он сам хватал. Кречмар вцепился в живое, в
шелковое, и вдруг - невероятный крик, как от щекотки, но хуже, и сразу:
звон в ушах и нестерпимый толчок в бок, как это больно, нужно посидеть
минутку совершенно смирно, посидеть, потом потихоньку пойти по песку к
синей волне, к синей, нет, к сине-красной в золотистых прожилках волне,
как хорошо видеть краски, льются они, льются, наполняют рот, ох, как
мягко, как душно, нельзя больше вытерпеть, она меня убила, какие у нее
выпуклые глаза, базедова болезнь, надо все-таки встать, идти, я же все
вижу, - что такое слепота? отчего я раньше не знал... но слишком душно
булькает, не надо булькать, еще раз, еще, перевалить, нет, не могу...
Он сидел на полу, опустив голову, и потом вяло наклонился вперед и
криво упал на бок.
Тишина. Дверь широко открыта в прихожую. Стол отодвинут, стул
валяется рядом с мертвым телом человека в бледно-лиловом костюме.
Браунинга не видно, он под ним. На столике, где некогда, во дни Аннелизы,
белела фарфоровая балерина (перешедшая затем в другую комнату), лежит
вывернутая дамская перчатка. Около полосатого дивана стоит щегольской
сундучок с цветной наклейкой: Сольфи, Отель Адриатик. Дверь из прихожей на
лестницу тоже осталась открытой.