ись!"
("...Если я сейчас очень быстро задвигаюсь, - подумала она, - то
успею выбежать в коридор. Он может не успеть попасть, сразу начну орать, и
сбегутся люди. Но тогда все пойдет насмарку, все...")
"Я не могу говорить, пока у тебя пистолет. Пожалуйста, спрячь его".
("А если выбить у него из руки?")
"Нет, - сказал Кречмар. - Сперва ты мне признаешься... Мне донесли, я
все знаю..."
"Я все знаю, - продолжал он срывающимся голосом, шагая по комнате и
ударяя краем ладони по мебели. - Я все знаю. Ведь это поразительно смешно:
облысел и видел вас в вагоне, вы вели себя как любовники. Ванная - как
удобно, заперлась и перешла, нет, я тебя, конечно, убью".
"Да, я так и думала, - сказала Магда. - Я знала, что ты не поймешь.
Ради Бога, убери эту штуку, Бруно!"
"Что тут понимать! - крикнул Кречмар. - Что тут можно объяснить!"
"Во-первых, Бруно, ты отлично знаешь, что он к женщинам
равнодушен..."
"Молчать! - заорал Кречмар. - Это с самого начала - пошлая ложь,
шулерское изощрение!"
("Ну, если он кричит, все хорошо", - подумала Магда.)
"Нет, это все же именно так, - сказала она. - Но однажды я ему в
шутку предложила. Знаете что? Я вас растормошу. Мы будем друг другу
говорить нежности, и вы своих мальчиков забудете. Ах, мы оба знали, что
это все пустое. Вот и все, вот и все, Бруно!"
"Пакостное вранье. Я не верю. Вы говорили о том, что ты к нему
перебегаешь в номер, пока... пока льется вода. И это слышал писатель,
человек, который..."
"Ах, мы часто так играли, - развязно проговорила Магда. - Правда,
ничего из этого не выходило, но было очень смешно. Я не отрицаю про
ванную. Я сама ему сказала, что если мы были бы влюблены друг в друга, то
было бы очень ловко и просто - переходный пункт, - а твой писатель -
дурак".
"Так ты, может быть, и жила с ним в шутку? Пакость какая, Боже мой!"
"Конечно, нет. Как ты смеешь? Он бы просто не сумел. Мы с ним даже не
целовались, это уже противно".
"А если я спрошу его об этом - без тебя, конечно, без тебя".
"Ах, пожалуйста! Он тебе скажет то же самое. Только, знаешь, выйдет
немножко глупо".
В этом духе они говорили битый час. Магда крепилась, крепилась, но
наконец не выдержала, с ней сделалась истерика. Она лежала ничком на
постели, в своем белом нарядном теннисном платье, босая на одну ногу, и,
постепенно успокаиваясь, плакала в подушку. Кречмар сидел в кресле у окна,
за которым были солнце, веселые английские голоса с тенниса, и перебирал
все, что произошло, все мелочи с самого начала знакомства с Горном, и
среди них вспоминались ему такие, которые теперь освещены были тем же
мертвенным светом, каким нынче катастрофически озарилась жизнь: что-то
оборвалось и погибло навсегда, - и как бы яснооко, правдоподобно не
доказывала ему Магда, что она ему верна, всегда отныне будет ядовитый
привкус сомнения. Наконец он встал, подошел к ней, посмотрел на ее
сморщенную розовую пятку с черным квадратом пластыря, - когда она успела
наклеить? - посмотрел на золотистую кожу нетолстой, но крепкой икры и
подумал, что может убить ее, но расстаться с нею не в силах. "Хорошо,
Магда, - сказал он угрюмо. - Я тебе верю. Но только ты сейчас встанешь,
переоденешься, мы уложим вещи и уедем отсюда. Я сейчас физически не могу
встретиться с ним, я за себя не ручаю
("...Если я сейчас очень быстро задвигаюсь, - подумала она, - то
успею выбежать в коридор. Он может не успеть попасть, сразу начну орать, и
сбегутся люди. Но тогда все пойдет насмарку, все...")
"Я не могу говорить, пока у тебя пистолет. Пожалуйста, спрячь его".
("А если выбить у него из руки?")
"Нет, - сказал Кречмар. - Сперва ты мне признаешься... Мне донесли, я
все знаю..."
"Я все знаю, - продолжал он срывающимся голосом, шагая по комнате и
ударяя краем ладони по мебели. - Я все знаю. Ведь это поразительно смешно:
облысел и видел вас в вагоне, вы вели себя как любовники. Ванная - как
удобно, заперлась и перешла, нет, я тебя, конечно, убью".
"Да, я так и думала, - сказала Магда. - Я знала, что ты не поймешь.
Ради Бога, убери эту штуку, Бруно!"
"Что тут понимать! - крикнул Кречмар. - Что тут можно объяснить!"
"Во-первых, Бруно, ты отлично знаешь, что он к женщинам
равнодушен..."
"Молчать! - заорал Кречмар. - Это с самого начала - пошлая ложь,
шулерское изощрение!"
("Ну, если он кричит, все хорошо", - подумала Магда.)
"Нет, это все же именно так, - сказала она. - Но однажды я ему в
шутку предложила. Знаете что? Я вас растормошу. Мы будем друг другу
говорить нежности, и вы своих мальчиков забудете. Ах, мы оба знали, что
это все пустое. Вот и все, вот и все, Бруно!"
"Пакостное вранье. Я не верю. Вы говорили о том, что ты к нему
перебегаешь в номер, пока... пока льется вода. И это слышал писатель,
человек, который..."
"Ах, мы часто так играли, - развязно проговорила Магда. - Правда,
ничего из этого не выходило, но было очень смешно. Я не отрицаю про
ванную. Я сама ему сказала, что если мы были бы влюблены друг в друга, то
было бы очень ловко и просто - переходный пункт, - а твой писатель -
дурак".
"Так ты, может быть, и жила с ним в шутку? Пакость какая, Боже мой!"
"Конечно, нет. Как ты смеешь? Он бы просто не сумел. Мы с ним даже не
целовались, это уже противно".
"А если я спрошу его об этом - без тебя, конечно, без тебя".
"Ах, пожалуйста! Он тебе скажет то же самое. Только, знаешь, выйдет
немножко глупо".
В этом духе они говорили битый час. Магда крепилась, крепилась, но
наконец не выдержала, с ней сделалась истерика. Она лежала ничком на
постели, в своем белом нарядном теннисном платье, босая на одну ногу, и,
постепенно успокаиваясь, плакала в подушку. Кречмар сидел в кресле у окна,
за которым были солнце, веселые английские голоса с тенниса, и перебирал
все, что произошло, все мелочи с самого начала знакомства с Горном, и
среди них вспоминались ему такие, которые теперь освещены были тем же
мертвенным светом, каким нынче катастрофически озарилась жизнь: что-то
оборвалось и погибло навсегда, - и как бы яснооко, правдоподобно не
доказывала ему Магда, что она ему верна, всегда отныне будет ядовитый
привкус сомнения. Наконец он встал, подошел к ней, посмотрел на ее
сморщенную розовую пятку с черным квадратом пластыря, - когда она успела
наклеить? - посмотрел на золотистую кожу нетолстой, но крепкой икры и
подумал, что может убить ее, но расстаться с нею не в силах. "Хорошо,
Магда, - сказал он угрюмо. - Я тебе верю. Но только ты сейчас встанешь,
переоденешься, мы уложим вещи и уедем отсюда. Я сейчас физически не могу
встретиться с ним, я за себя не ручаю