рла! - проговорил он ему.
Павел Павлович, все еще не спуская с него глаз, сидел на тумбе,
поддерживаемый одною из дам. Он понял наконец, и лицо его как-то вдруг
осунулось.
- Умерла... - как-то странно прошептал он. Усмехнулся ли он спьяна
своею скверною длинною улыбкой, или у него скривилось что-то в лице, -
Вельчанинов не мог разобрать, но мгновение спустя Павел Павлович поднял с
усилием свою дрожавшую правую руку, чтоб перекреститься; крест, однако ж,
не сложился, и дрожавшая рука опустилась. Немного погодя он медленно
привстал с тумбы, схватился за свою даму и, опираясь на нее, пошел своей
дорогой далее, как бы в забытьи, - точно и не было тут Вельчанинова. Но тот
ухватил его опять за плечо.
- Понимаешь ли ты, пьяный изверг, что без тебя ее и похоронить нельзя
будет! - прокричал он задыхаясь.
Тот повернул к нему голову.
- Артиллерии... прапорщика... помните? - промямлил он тупо
ворочавшимся языком.
- Что-о-о? - завопил Вельчанинов, болезненно вздрогнув.
- Вот тебе и отец! Ищи его... хоронить...
- Лжешь! - закричал Вельчанинов как потерянный. - Ты со злости... я
так и знал, что ты это мне приготовишь!
Не помня себя, он занес свой страшный кулак над головою Павла
Павловича. Еще мгновение - и он, может быть, убил бы его одним ударом; дамы
взвизгнули и отлетели прочь, но Павел Павлович не смигнул даже глазом.
Какое-то исступление самой зверской злобы исказило ему все лицо.
- А знаешь ты, - произнес он гораздо тверже, почти как не пьяный, -
нашу русскую ....... ? (И он проговорил самое невозможное в печати
ругательство.) Ну так и убирайся к ней! - Затем с силою рванулся из рук
Вельчанинова, оступился и чуть не упал. Дамы подхватили его и в этот раз
уже побежали, визжа и почти волоча Павла Павловича за собою. Вельчанинов не
преследовал.
Назавтра, в час пополудни, на дачу Погорельцевых явился один весьма
приличный чиновник средних лет, в вицмундире и вежливо вручил Клавдии
Петровне адресованный на ее имя пакет от имени Павла Павловича Трусоцкого.
В пакете заключалось письмо со вложением трехсот рублей и с необходимыми
свидетельствами о Лизе. Павел Павлович писал коротко, чрезвычайно
почтительно и весьма прилично. Он весьма благодарил ее превосходительство
Клавдию Петровну за ее добродетельное участие к сироте, за которое может ей
воздать только один бог. Неясно упоминал, что крайнее нездоровье не
позволит ему явиться лично похоронить нежно им любимую и несчастную дочь, и
возлагал в этом все надежды на ангельскую доброту души ее
превосходительства. Триста же рублей назначались, как разъяснил он далее в
письме, - на похороны и вообще на расходы, причиненные болезнию. Если же бы
и осталось что из этой суммы, то покорнейше и почтительнейше просит
употребить их на вечное поминовение за упокой души усопшей Лизы. Чиновник,
доставивший письмо, не мог ничего более объяснить; даже оказалось из
некоторых его слов, что он только по усиленной просьбе Павла Павловича
взялся доставить лично пакет ее превосходительству. Погорельцев почти
обиделся выражением "о расходах, причиненных болезнию", и определил,
оставив пятьдесят рублей на погребение, - так как нельзя же было воспретить
отцу хоронить свое дитя, - остальные двести пятьдесят рублей возвратить
немедленно господину Трусоцкому. Клавдия Петровна решила окончательно
возвратить не двести пятьдесят рублей, а расписку из кладбищенской церкви в
получении этих денег на вечное поми
Павел Павлович, все еще не спуская с него глаз, сидел на тумбе,
поддерживаемый одною из дам. Он понял наконец, и лицо его как-то вдруг
осунулось.
- Умерла... - как-то странно прошептал он. Усмехнулся ли он спьяна
своею скверною длинною улыбкой, или у него скривилось что-то в лице, -
Вельчанинов не мог разобрать, но мгновение спустя Павел Павлович поднял с
усилием свою дрожавшую правую руку, чтоб перекреститься; крест, однако ж,
не сложился, и дрожавшая рука опустилась. Немного погодя он медленно
привстал с тумбы, схватился за свою даму и, опираясь на нее, пошел своей
дорогой далее, как бы в забытьи, - точно и не было тут Вельчанинова. Но тот
ухватил его опять за плечо.
- Понимаешь ли ты, пьяный изверг, что без тебя ее и похоронить нельзя
будет! - прокричал он задыхаясь.
Тот повернул к нему голову.
- Артиллерии... прапорщика... помните? - промямлил он тупо
ворочавшимся языком.
- Что-о-о? - завопил Вельчанинов, болезненно вздрогнув.
- Вот тебе и отец! Ищи его... хоронить...
- Лжешь! - закричал Вельчанинов как потерянный. - Ты со злости... я
так и знал, что ты это мне приготовишь!
Не помня себя, он занес свой страшный кулак над головою Павла
Павловича. Еще мгновение - и он, может быть, убил бы его одним ударом; дамы
взвизгнули и отлетели прочь, но Павел Павлович не смигнул даже глазом.
Какое-то исступление самой зверской злобы исказило ему все лицо.
- А знаешь ты, - произнес он гораздо тверже, почти как не пьяный, -
нашу русскую ....... ? (И он проговорил самое невозможное в печати
ругательство.) Ну так и убирайся к ней! - Затем с силою рванулся из рук
Вельчанинова, оступился и чуть не упал. Дамы подхватили его и в этот раз
уже побежали, визжа и почти волоча Павла Павловича за собою. Вельчанинов не
преследовал.
Назавтра, в час пополудни, на дачу Погорельцевых явился один весьма
приличный чиновник средних лет, в вицмундире и вежливо вручил Клавдии
Петровне адресованный на ее имя пакет от имени Павла Павловича Трусоцкого.
В пакете заключалось письмо со вложением трехсот рублей и с необходимыми
свидетельствами о Лизе. Павел Павлович писал коротко, чрезвычайно
почтительно и весьма прилично. Он весьма благодарил ее превосходительство
Клавдию Петровну за ее добродетельное участие к сироте, за которое может ей
воздать только один бог. Неясно упоминал, что крайнее нездоровье не
позволит ему явиться лично похоронить нежно им любимую и несчастную дочь, и
возлагал в этом все надежды на ангельскую доброту души ее
превосходительства. Триста же рублей назначались, как разъяснил он далее в
письме, - на похороны и вообще на расходы, причиненные болезнию. Если же бы
и осталось что из этой суммы, то покорнейше и почтительнейше просит
употребить их на вечное поминовение за упокой души усопшей Лизы. Чиновник,
доставивший письмо, не мог ничего более объяснить; даже оказалось из
некоторых его слов, что он только по усиленной просьбе Павла Павловича
взялся доставить лично пакет ее превосходительству. Погорельцев почти
обиделся выражением "о расходах, причиненных болезнию", и определил,
оставив пятьдесят рублей на погребение, - так как нельзя же было воспретить
отцу хоронить свое дитя, - остальные двести пятьдесят рублей возвратить
немедленно господину Трусоцкому. Клавдия Петровна решила окончательно
возвратить не двести пятьдесят рублей, а расписку из кладбищенской церкви в
получении этих денег на вечное поми