очтительно поставив
опорожненный стакан на стол, покорно пошел к своей постели раздеваться.
- А не лучше ли... не ночевать? - проговорил он вдруг с чего-то, уже
сняв один сапог и держа его в руках.
- Нет, не лучше! - гневливо ответил Вельчанинов, неустанно шагавший по
комнате, не взглядывая на него.
Тот разделся и лег. Чрез четверть часа улегся и Вельчанинов и потушил
свечу.
Он засыпал беспокойно. Что-то новое, еще более спутавшее дело, вдруг
откудова-то появившееся, тревожило его теперь, и он чувствовал в то же
время, что ему почему-то стыдно было этой тревоги. Он уже стал было
забываться, но какой-то шорох вдруг его разбудил. Он тотчас же оглянулся на
постель Павла Павловича. В комнате было темно (гардины были совсем
спущены), но ему показалось, что Павел Павлович не лежит, а привстал и
сидит на постели.
- Чего вы? - окликнул Вельчанинов.
- Тень-с, - подождав немного, чуть слышно выговорил Павел Павлович.
- Что такое, какая тень?
- Там, в той комнате, в дверь, как бы тень видел-с.
- Чью тень? - спросил, помолчав немного, Вельчанинов.
- Натальи Васильевны-с.
Вельчанинов привстал на ковер и сам заглянул через переднюю в ту
комнату, двери в которую всегда стояли отперты. Там на окнах гардин не
было, а были только сторы, и потому было гораздо светлее.
- В той комнате нет ничего, а вы пьяны, ложитесь! - сказал
Вельчанинов, лег и завернулся в одеяло. Павел Павлович не сказал ни слова и
улегся тоже.
- А прежде вы никогда не видали тени? - спросил вдруг Вельчанинов,
минут уж десять спустя.
- Однажды как бы и видел-с, - слабо и тоже помедлив откликнулся Павел
Павлович. Затем опять наступило молчание.
Вельчанинов не мог бы сказать наверно, спал он или нет, но прошло уже
с час - и вдруг он опять обернулся: шорох ли какой его опять разбудил - он
тоже не знал, но ему показалось, что среди совершенной темноты что-то
стояло над ним, белое, еще не доходя до него, но уже посредине комнаты. Он
присел на постели и целую минуту всматривался.
- Это вы, Павел Павлович? - проговорил он ослабевшим голосом. Этот
собственный голос его, раздавшийся вдруг в тишине и в темноте, показался
ему как-то странным.
Ответа не последовало, но в том, что стоял кто-то, уже не было
никакого сомнения.
- Это вы... Павел Павлович? - повторил он громче и даже так громко,
что если б Павел Павлович спокойно спал на своей постели, то непременно бы
проснулся и дал ответ.
Но ответа опять не последовало, зато показалось ему, что эта белая и
чуть различаемая фигура еще ближе к нему придвинулась. Затем произошло
нечто странное: что-то вдруг в нем как бы сорвалось, точь-в-точь как
давеча, и он закричал из всех сил самым нелепым, бешеным голосом, задыхаясь
чуть не на каждом слове:
- Если вы, пьяный шут, осмелитесь только подумать - что вы можете -
меня испугать, - то я обернусь к стене, завернусь с головой и ни разу не
обернусь во всю ночь, - чтобы тебе доказать, во что я ценю - хоть бы вы
простояли до утра... шутом... и на вас плюю!
И он, яростно плюнув в сторону предполагаемого Павла Павловича, вдруг
обернулся к стене, завернулся, как сказал, в одеяло и как бы замер в этом
положении не шевелясь. Настала мертвая тишина. Придвигалась ли тень или
стояла на месте - он не мог узнать, но сердце его билось - билось -
билось... Прошло по крайней мере полных минут пять; и вдруг, в двух шагах
от
опорожненный стакан на стол, покорно пошел к своей постели раздеваться.
- А не лучше ли... не ночевать? - проговорил он вдруг с чего-то, уже
сняв один сапог и держа его в руках.
- Нет, не лучше! - гневливо ответил Вельчанинов, неустанно шагавший по
комнате, не взглядывая на него.
Тот разделся и лег. Чрез четверть часа улегся и Вельчанинов и потушил
свечу.
Он засыпал беспокойно. Что-то новое, еще более спутавшее дело, вдруг
откудова-то появившееся, тревожило его теперь, и он чувствовал в то же
время, что ему почему-то стыдно было этой тревоги. Он уже стал было
забываться, но какой-то шорох вдруг его разбудил. Он тотчас же оглянулся на
постель Павла Павловича. В комнате было темно (гардины были совсем
спущены), но ему показалось, что Павел Павлович не лежит, а привстал и
сидит на постели.
- Чего вы? - окликнул Вельчанинов.
- Тень-с, - подождав немного, чуть слышно выговорил Павел Павлович.
- Что такое, какая тень?
- Там, в той комнате, в дверь, как бы тень видел-с.
- Чью тень? - спросил, помолчав немного, Вельчанинов.
- Натальи Васильевны-с.
Вельчанинов привстал на ковер и сам заглянул через переднюю в ту
комнату, двери в которую всегда стояли отперты. Там на окнах гардин не
было, а были только сторы, и потому было гораздо светлее.
- В той комнате нет ничего, а вы пьяны, ложитесь! - сказал
Вельчанинов, лег и завернулся в одеяло. Павел Павлович не сказал ни слова и
улегся тоже.
- А прежде вы никогда не видали тени? - спросил вдруг Вельчанинов,
минут уж десять спустя.
- Однажды как бы и видел-с, - слабо и тоже помедлив откликнулся Павел
Павлович. Затем опять наступило молчание.
Вельчанинов не мог бы сказать наверно, спал он или нет, но прошло уже
с час - и вдруг он опять обернулся: шорох ли какой его опять разбудил - он
тоже не знал, но ему показалось, что среди совершенной темноты что-то
стояло над ним, белое, еще не доходя до него, но уже посредине комнаты. Он
присел на постели и целую минуту всматривался.
- Это вы, Павел Павлович? - проговорил он ослабевшим голосом. Этот
собственный голос его, раздавшийся вдруг в тишине и в темноте, показался
ему как-то странным.
Ответа не последовало, но в том, что стоял кто-то, уже не было
никакого сомнения.
- Это вы... Павел Павлович? - повторил он громче и даже так громко,
что если б Павел Павлович спокойно спал на своей постели, то непременно бы
проснулся и дал ответ.
Но ответа опять не последовало, зато показалось ему, что эта белая и
чуть различаемая фигура еще ближе к нему придвинулась. Затем произошло
нечто странное: что-то вдруг в нем как бы сорвалось, точь-в-точь как
давеча, и он закричал из всех сил самым нелепым, бешеным голосом, задыхаясь
чуть не на каждом слове:
- Если вы, пьяный шут, осмелитесь только подумать - что вы можете -
меня испугать, - то я обернусь к стене, завернусь с головой и ни разу не
обернусь во всю ночь, - чтобы тебе доказать, во что я ценю - хоть бы вы
простояли до утра... шутом... и на вас плюю!
И он, яростно плюнув в сторону предполагаемого Павла Павловича, вдруг
обернулся к стене, завернулся, как сказал, в одеяло и как бы замер в этом
положении не шевелясь. Настала мертвая тишина. Придвигалась ли тень или
стояла на месте - он не мог узнать, но сердце его билось - билось -
билось... Прошло по крайней мере полных минут пять; и вдруг, в двух шагах
от