новение души усопшей отроковицы
Елизаветы. Расписка была выдана потом Вельчанинову для вручения немедленно;
он отослал ее по почте в номер.
После похорон он исчез с дачи. Целые две недели слонялся он по городу,
безо всякой цели, один, и натыкался на людей в задумчивости. Иногда же по
целым дням лежал, протянувшись у себя на диване, забывая о самых
обыкновенных вещах. Погорельцевы много раз присылали звать его к себе; он
обещал и тотчас же забывал. Клавдия Петровна даже приезжала к нему сама, но
не заставала его дома. То же случилось и с его адвокатом; а между тем
адвокату было что сообщить: тяжебное дело было им весьма ловко улажено, и
противники соглашались на мировую с вознаграждением весьма незначительной
долею оспариваемого ими наследства. Оставалось получить только согласие
самого Вельчанинова. Застав его наконец у себя, адвокат был удивлен
чрезвычайною вялостью и равнодушием, с которыми он, еще недавно такой
беспокойный клиент, его выслушал.
Настали самые жаркие июльские дни, но Вельчанинов забывал самое время.
Его горе наболело в его душе, как созревший нарыв, и выяснялось ему
поминутно в мучительно-сознательной мысли. Главное страдание его состояло в
том, что Лиза не успела узнать его и умерла, не зная, как он мучительно
любил ее! Вся цель его жизни, мелькнувшая перед ним в таком радостном
свете, вдруг померкла в вечной тьме. Эта цель состояла бы именно в том, -
поминутно думал он об этом теперь, - чтобы Лиза каждый день, каждый час и
всю жизнь беспрерывно ощущала его любовь на себе. "Выше нет никакой цели ни
у кого из людей и не может быть! - задумывался он иногда в мрачном
восторге. - Если и есть другие цели, то ни одна из них не может быть святее
этой!" "Любовью Лизы, - мечтал он, - очистилась и искупилась бы вся моя
прежняя смрадная и бесполезная жизнь; взамен меня, праздного, порочного и
отжившего, - я взлелеял бы для жизни чистое и прекрасное существо, и за это
существо все было бы мне прощено, и все бы я сам простил себе".
Все эти сознательные мысли представлялись ему всегда нераздельно с
ярким, всегда близким и всегда поражавшим его душу воспоминанием об умершем
ребенке. Он воссоздавал себе ее бледное личико, припоминал каждое выражение
его; он вспоминал ее и в гробу, в цветах, и прежде бесчувственную, в жару,
с открытыми и неподвижными глазами. Он вспомнил вдруг, что, когда она
лежала уже на столе, он заметил у ней один бог знает от чего почерневший в
болезни пальчик; это так его поразило тогда, и так жалко ему стало этот
бедный пальчик, что тут и вошло ему тогда в голову, в первый раз, отыскать
сейчас же и убить Павла Павловича, - до того же времени он "был как
бесчувственный". Гордость ли оскорбленная замучила это детское сердечко,
три ли месяца страданий от отца, переменившего вдруг любовь на ненависть и
оскорбившего ее позорным словом, смеявшегося над ее испугом и выбросившего
ее, наконец, к чужим людям? Все это он представлял себе беспрерывно и
варьировал на тысячу ладов. "Знаете ли, что такое была для меня Лиза?" -
припомнил он вдруг восклицание пьяного Трусоцкого и чувствовал, что это
восклицание было уже не кривлянье, а правда и что тут была любовь. "Как же
мог быть так жесток этот изверг к ребенку, которого так любил, и вероятно
ли это?" Но каждый раз он поскорее бросал этот вопрос и как бы отмахивался
от него; что-то ужасное было в этом вопросе, что-то невыносимое для него и
- нерешенное.
В один день, и почти сам не помня как, он забр
Елизаветы. Расписка была выдана потом Вельчанинову для вручения немедленно;
он отослал ее по почте в номер.
После похорон он исчез с дачи. Целые две недели слонялся он по городу,
безо всякой цели, один, и натыкался на людей в задумчивости. Иногда же по
целым дням лежал, протянувшись у себя на диване, забывая о самых
обыкновенных вещах. Погорельцевы много раз присылали звать его к себе; он
обещал и тотчас же забывал. Клавдия Петровна даже приезжала к нему сама, но
не заставала его дома. То же случилось и с его адвокатом; а между тем
адвокату было что сообщить: тяжебное дело было им весьма ловко улажено, и
противники соглашались на мировую с вознаграждением весьма незначительной
долею оспариваемого ими наследства. Оставалось получить только согласие
самого Вельчанинова. Застав его наконец у себя, адвокат был удивлен
чрезвычайною вялостью и равнодушием, с которыми он, еще недавно такой
беспокойный клиент, его выслушал.
Настали самые жаркие июльские дни, но Вельчанинов забывал самое время.
Его горе наболело в его душе, как созревший нарыв, и выяснялось ему
поминутно в мучительно-сознательной мысли. Главное страдание его состояло в
том, что Лиза не успела узнать его и умерла, не зная, как он мучительно
любил ее! Вся цель его жизни, мелькнувшая перед ним в таком радостном
свете, вдруг померкла в вечной тьме. Эта цель состояла бы именно в том, -
поминутно думал он об этом теперь, - чтобы Лиза каждый день, каждый час и
всю жизнь беспрерывно ощущала его любовь на себе. "Выше нет никакой цели ни
у кого из людей и не может быть! - задумывался он иногда в мрачном
восторге. - Если и есть другие цели, то ни одна из них не может быть святее
этой!" "Любовью Лизы, - мечтал он, - очистилась и искупилась бы вся моя
прежняя смрадная и бесполезная жизнь; взамен меня, праздного, порочного и
отжившего, - я взлелеял бы для жизни чистое и прекрасное существо, и за это
существо все было бы мне прощено, и все бы я сам простил себе".
Все эти сознательные мысли представлялись ему всегда нераздельно с
ярким, всегда близким и всегда поражавшим его душу воспоминанием об умершем
ребенке. Он воссоздавал себе ее бледное личико, припоминал каждое выражение
его; он вспоминал ее и в гробу, в цветах, и прежде бесчувственную, в жару,
с открытыми и неподвижными глазами. Он вспомнил вдруг, что, когда она
лежала уже на столе, он заметил у ней один бог знает от чего почерневший в
болезни пальчик; это так его поразило тогда, и так жалко ему стало этот
бедный пальчик, что тут и вошло ему тогда в голову, в первый раз, отыскать
сейчас же и убить Павла Павловича, - до того же времени он "был как
бесчувственный". Гордость ли оскорбленная замучила это детское сердечко,
три ли месяца страданий от отца, переменившего вдруг любовь на ненависть и
оскорбившего ее позорным словом, смеявшегося над ее испугом и выбросившего
ее, наконец, к чужим людям? Все это он представлял себе беспрерывно и
варьировал на тысячу ладов. "Знаете ли, что такое была для меня Лиза?" -
припомнил он вдруг восклицание пьяного Трусоцкого и чувствовал, что это
восклицание было уже не кривлянье, а правда и что тут была любовь. "Как же
мог быть так жесток этот изверг к ребенку, которого так любил, и вероятно
ли это?" Но каждый раз он поскорее бросал этот вопрос и как бы отмахивался
от него; что-то ужасное было в этом вопросе, что-то невыносимое для него и
- нерешенное.
В один день, и почти сам не помня как, он забр