, он уже бесповоротно
приговорил их к смерти. Прямо здесь, в десяти километрах от Мюнхена. В этой
слабоосвещенной придорожной "Зоне отдыха"...
Пока же Алик весело подбадривал Водилу и Лысого, которые, кряхтя и
беззлобно переругиваясь, впихавали в Аликову "Тойоту" ту самую кокаиновую
пачку "фанеры" в продранном мною полиэтилене.
Наконец все было закончено - пачка удобно расположилась за задними
сиденьями, Водила и Лысый вылезли из микроавтобуса, и Лысый аккуратно
прикрыл задние двери "Тойоты". Повернулся к Алику и гордо, как человек
хорошо выполнивший порученную ему работу, улыбнулся и сказал:
- Порядок, Алик!
Вот тут-то и раздался первый выстрел. Он оказался совсем не страшным.
Мне вообще почудилось, что кто-то рядом присвистнул и сломал небольшую,
сухую ветку.
Но у Лысого тут же остановились глаза, удивленно открылся рот, а над
правой бровью внезапно возникла темно-красная точка величиной с пижамную
пуговицу. Дальнейшее происходило словно во сне. Плавно и почти беззвучно...
С присвистом "сломалась еще одна сухая ветка", и из шеи уже мертвого Лысого
пульсирующими толчками стала выплескиваться темная густая кровь, а сам он
начал падать лицом вниз прямо на асфальтовую дорожку "зоны отдыха"...
Что-то яростно и бешено крича, безуспешно пытаясь выдрать из-под куртки
свое "оружие" - метровый кусок электрического кабеля - мой Водила бросился
вперед, на Алика!
Раздался третий выстрел - уже по Водиле. Но мой прыжок на Алика
опередил этот выстрел на сотую долю секунды, и поэтому, слава Богу, выстрел
оказался не совсем точным.
Я летел с крыши нашего фургона в физиономию Алика, выставив вперед все
свои четыре лапы. Я почувствовал, как когти моих передних лап вошли в кожу
его головы и, разрывая ее, проскользили по лобной кости, вспарывая правый
висок и переносицу Алика. И намертво вонзились у него под глазами. В адской
ненависти я запустил когти как можно глубже, передними лапами повис на лице
Алика, а задними - изо всех сил ударил его по горлу! Один раз, второй,
третий!!! Я слышал его дикий крик, ощущал вкус и запах его крови, рядом со
мной палил его пистолет, а я бил, бил, бил задними ногами, разрывая ему
подбородок, рот, шею!..
Он пытался сорвать меня со своего лица, задушить, но я совершенно не
чувствовал боли и даже сумел прокусить ему в нескольких местах руку. Когда
же ему все-таки удалось оторвать меня от себя и отбросить в сторону, я
прыгнул на него снова. И снова в тот же момент, когда он, залитый кровью, с
исполосованным лицом и разорванным горлом, сумел еще раз выстрелить в моего
Водилу. И Водила упал...
Алик снова отшвырнул меня, дважды по мне выстрелил, но глаза его были
залиты кровью, он надрывно кашлял, выхаркивал черно-красные сгустки, и
поэтому, как говорил Шура Плоткин, "об попасть в меня - не могло быть и
речи".
Вообще-то, теперь, задним числом, я отчетливо понимаю, что этот
худенький, похожий на старшеклассника-отличника со славным комсомольским
послужным списком полуэстонский-полуеврейский паренек -- был человеком
несомненно мужественным. Я хорошо помню, как он деловито вытер рукавом
текущую на глаза кровь, двумя руками сжал рукоять большого автоматического
пистолета и навел его в подымающегося и тоже залитого кровью Водилу.
С третьим прыжком я опоздал... Опоздал ровно настолько же,
приговорил их к смерти. Прямо здесь, в десяти километрах от Мюнхена. В этой
слабоосвещенной придорожной "Зоне отдыха"...
Пока же Алик весело подбадривал Водилу и Лысого, которые, кряхтя и
беззлобно переругиваясь, впихавали в Аликову "Тойоту" ту самую кокаиновую
пачку "фанеры" в продранном мною полиэтилене.
Наконец все было закончено - пачка удобно расположилась за задними
сиденьями, Водила и Лысый вылезли из микроавтобуса, и Лысый аккуратно
прикрыл задние двери "Тойоты". Повернулся к Алику и гордо, как человек
хорошо выполнивший порученную ему работу, улыбнулся и сказал:
- Порядок, Алик!
Вот тут-то и раздался первый выстрел. Он оказался совсем не страшным.
Мне вообще почудилось, что кто-то рядом присвистнул и сломал небольшую,
сухую ветку.
Но у Лысого тут же остановились глаза, удивленно открылся рот, а над
правой бровью внезапно возникла темно-красная точка величиной с пижамную
пуговицу. Дальнейшее происходило словно во сне. Плавно и почти беззвучно...
С присвистом "сломалась еще одна сухая ветка", и из шеи уже мертвого Лысого
пульсирующими толчками стала выплескиваться темная густая кровь, а сам он
начал падать лицом вниз прямо на асфальтовую дорожку "зоны отдыха"...
Что-то яростно и бешено крича, безуспешно пытаясь выдрать из-под куртки
свое "оружие" - метровый кусок электрического кабеля - мой Водила бросился
вперед, на Алика!
Раздался третий выстрел - уже по Водиле. Но мой прыжок на Алика
опередил этот выстрел на сотую долю секунды, и поэтому, слава Богу, выстрел
оказался не совсем точным.
Я летел с крыши нашего фургона в физиономию Алика, выставив вперед все
свои четыре лапы. Я почувствовал, как когти моих передних лап вошли в кожу
его головы и, разрывая ее, проскользили по лобной кости, вспарывая правый
висок и переносицу Алика. И намертво вонзились у него под глазами. В адской
ненависти я запустил когти как можно глубже, передними лапами повис на лице
Алика, а задними - изо всех сил ударил его по горлу! Один раз, второй,
третий!!! Я слышал его дикий крик, ощущал вкус и запах его крови, рядом со
мной палил его пистолет, а я бил, бил, бил задними ногами, разрывая ему
подбородок, рот, шею!..
Он пытался сорвать меня со своего лица, задушить, но я совершенно не
чувствовал боли и даже сумел прокусить ему в нескольких местах руку. Когда
же ему все-таки удалось оторвать меня от себя и отбросить в сторону, я
прыгнул на него снова. И снова в тот же момент, когда он, залитый кровью, с
исполосованным лицом и разорванным горлом, сумел еще раз выстрелить в моего
Водилу. И Водила упал...
Алик снова отшвырнул меня, дважды по мне выстрелил, но глаза его были
залиты кровью, он надрывно кашлял, выхаркивал черно-красные сгустки, и
поэтому, как говорил Шура Плоткин, "об попасть в меня - не могло быть и
речи".
Вообще-то, теперь, задним числом, я отчетливо понимаю, что этот
худенький, похожий на старшеклассника-отличника со славным комсомольским
послужным списком полуэстонский-полуеврейский паренек -- был человеком
несомненно мужественным. Я хорошо помню, как он деловито вытер рукавом
текущую на глаза кровь, двумя руками сжал рукоять большого автоматического
пистолета и навел его в подымающегося и тоже залитого кровью Водилу.
С третьим прыжком я опоздал... Опоздал ровно настолько же,