е не сваливает. Конечно, где мы еще столько
заработаем? Только на нашей русской территории. То - недолив, то -
пересортица, то - неучтенка, то - списание... А на "ченче" сколько мы
имеем?! Ты ему бундесмарки - он тебе сдачу долларами, ты ему доллары, он
тебе сдачу - франками... И все по СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ курсу! Представляешь,
сколько мы здесь навариваем?! Это еще при том, что мы всем поголовно
"отмазки" платим - и кухонному шефу, и кладовщикам, и старшему бармену, и
директору ресторана. А уж командный плавсостав у нас весь пьет на халяву!
- Ты извини меня, Рудик, - говорю. - Я в этом - ни уха, ни рыла. Мой
вроде писателем был, и мы с такими делами очень редко сталкивались. Один раз
только мой в газету про что-то похожее написал, так его через два дня
отловили на нашем пустыре и чуть не до смерти изувечили. Я его потом недели
две выхаживал... Ты бы поел чего-нибудь, а, Рудик?.. А то я уже чуть не всю
тарелку сожрал.
- Ладно, - говорит Рудольф. - Подцепи мне вон тот осетровый хрящик.
- Чего? - не понял я. - Какой хрящик?
- Осетровый. Что, осетрины не знаешь?
- Нет.
- Господи... Что же ты тогда знаешь? - удивился Рудик.
- Хек знаю мороженый. Зато, когда оттает...
Судя по толстой роже Рудольфа, по его заплывшим, ленивым, нелюбопытным
глазкам - он о хеке вообще впервые слышал. Поэтому я даже не стал
продолжать.
- Чего тебе дать-то? - спрашиваю.
- Вон тот хрящик, - говорит Рудольф. - Он у тебя под носом лежит.
Запомни -осетрина самая дорогая рыба! Мы на ней будь здоров, какие бабки
делаем... Есть еще, правда, севрюга, но нам ее в этот рейс почему-то не
завезли.
Выцарапал я для Рудольфа хрящик этой сев... Тьфу! - осетрины... Сам
попробовал. Не хек, конечно, но есть можно. И взялся за ростбиф. А над
столом плывет свой разговор:
- Куда идете, чего везете? - спрашивает Бармен.
- Я водочку "Столичную" в Нюренберг везу, - говорит Лысый.
- А я фанеру в Мюнхен к "Сименсу", - отвечает мой Водила. - Хотя
грузились на одной фирме. У его хозяев, - и Водила кивнул на Лысого.
При этом известии у меня уши торчком встали, а хвост непроизвольно
мелко-мелко забил по полу.
Рудольф даже испугался:
- Ты чего?! - говорит. - Успокойся.
- Заткнись... - шиплю ему. - Не мешай слушать!
Мой Водила и говорит Бармену:
- Они меня вместе с тачкой у моих делашей перекупили на месяц,
загрузили фанерными кипами - полтора метра на полтора - и вместе с этой
фанерой запродали меня на корню "Сименсу". Я в Мюнхене разгружусь и начну на
этого "Сименса" почти месяц по Германии, как папа Карло, вкалывать... Да,
кстати!.. - мой Водила повернулся к Лысому. - Я все хотел тебя спросить, да
в суматохе запамятовал... Чего это твои вино-водочники вдруг взялись фанерой
торговать?
- Откуда мне знать? Может, излишки распродают... Тебе-то что? --
ответил Лысый, и я четко почувствовал, что он снова врет! Что-то он такое
знает, чего моему Водиле знать не положено. Я даже жрать перестал. Смотрю, и
Рудольф навострил уши. Уж на что ленивый, обожравшийся, разжиревший Котяра,
а и то в словах Лысого какую-то подлянку почуял. Видать, есть еще у него
порох в пороховницах, как говорил Шура Плоткин! На то мы и Коты.
- С таможней заморочек не было? - спросил Бармен. - А то они сейчас
лютуют по-страшному! Все жить х
заработаем? Только на нашей русской территории. То - недолив, то -
пересортица, то - неучтенка, то - списание... А на "ченче" сколько мы
имеем?! Ты ему бундесмарки - он тебе сдачу долларами, ты ему доллары, он
тебе сдачу - франками... И все по СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ курсу! Представляешь,
сколько мы здесь навариваем?! Это еще при том, что мы всем поголовно
"отмазки" платим - и кухонному шефу, и кладовщикам, и старшему бармену, и
директору ресторана. А уж командный плавсостав у нас весь пьет на халяву!
- Ты извини меня, Рудик, - говорю. - Я в этом - ни уха, ни рыла. Мой
вроде писателем был, и мы с такими делами очень редко сталкивались. Один раз
только мой в газету про что-то похожее написал, так его через два дня
отловили на нашем пустыре и чуть не до смерти изувечили. Я его потом недели
две выхаживал... Ты бы поел чего-нибудь, а, Рудик?.. А то я уже чуть не всю
тарелку сожрал.
- Ладно, - говорит Рудольф. - Подцепи мне вон тот осетровый хрящик.
- Чего? - не понял я. - Какой хрящик?
- Осетровый. Что, осетрины не знаешь?
- Нет.
- Господи... Что же ты тогда знаешь? - удивился Рудик.
- Хек знаю мороженый. Зато, когда оттает...
Судя по толстой роже Рудольфа, по его заплывшим, ленивым, нелюбопытным
глазкам - он о хеке вообще впервые слышал. Поэтому я даже не стал
продолжать.
- Чего тебе дать-то? - спрашиваю.
- Вон тот хрящик, - говорит Рудольф. - Он у тебя под носом лежит.
Запомни -осетрина самая дорогая рыба! Мы на ней будь здоров, какие бабки
делаем... Есть еще, правда, севрюга, но нам ее в этот рейс почему-то не
завезли.
Выцарапал я для Рудольфа хрящик этой сев... Тьфу! - осетрины... Сам
попробовал. Не хек, конечно, но есть можно. И взялся за ростбиф. А над
столом плывет свой разговор:
- Куда идете, чего везете? - спрашивает Бармен.
- Я водочку "Столичную" в Нюренберг везу, - говорит Лысый.
- А я фанеру в Мюнхен к "Сименсу", - отвечает мой Водила. - Хотя
грузились на одной фирме. У его хозяев, - и Водила кивнул на Лысого.
При этом известии у меня уши торчком встали, а хвост непроизвольно
мелко-мелко забил по полу.
Рудольф даже испугался:
- Ты чего?! - говорит. - Успокойся.
- Заткнись... - шиплю ему. - Не мешай слушать!
Мой Водила и говорит Бармену:
- Они меня вместе с тачкой у моих делашей перекупили на месяц,
загрузили фанерными кипами - полтора метра на полтора - и вместе с этой
фанерой запродали меня на корню "Сименсу". Я в Мюнхене разгружусь и начну на
этого "Сименса" почти месяц по Германии, как папа Карло, вкалывать... Да,
кстати!.. - мой Водила повернулся к Лысому. - Я все хотел тебя спросить, да
в суматохе запамятовал... Чего это твои вино-водочники вдруг взялись фанерой
торговать?
- Откуда мне знать? Может, излишки распродают... Тебе-то что? --
ответил Лысый, и я четко почувствовал, что он снова врет! Что-то он такое
знает, чего моему Водиле знать не положено. Я даже жрать перестал. Смотрю, и
Рудольф навострил уши. Уж на что ленивый, обожравшийся, разжиревший Котяра,
а и то в словах Лысого какую-то подлянку почуял. Видать, есть еще у него
порох в пороховницах, как говорил Шура Плоткин! На то мы и Коты.
- С таможней заморочек не было? - спросил Бармен. - А то они сейчас
лютуют по-страшному! Все жить х