т восторга, совал мне под нос
другую репродукцию и говорил, что это блистательный шедевр
французского импрессионизма, вершина мирового искусства, но
смотреть ее нужно издалека, ибо она написана в модной тогда
манере и технике "пуантилизма", то есть из сочетания
разноцветных точек, которые сливаются в единый зримый образ
лишь при взгляде с достаточного расстояния, - я покорно отходил
к противоположной стенке комнаты и искренне скорбел о том, что
еще не дорос до понимания подлинного искусства...
Мое тяготение к фотографии, реализму и телевидению Шура
считал проявлением полного жлобства, унаследованного мною от
какого-то своего далекого Кошачьего предка-хама.
Подтверждением своей теории о некотором количестве хамских
генов в моей крови Шура посчитал я то, что я умудрился заснуть
в своем кресле во время исполнения Первого концерта
Чайковского. Тем более что эту пластинку Шура поставил на
проигрыватель специально для меня!..
На этом с музыкой было покончено.
Но и это не остановило Шуру в своем просветительском
стремлении, в желании привить мне некий внешний
интеллектуализм. Когда Шура говорил "внешний", он имел в виду
мою ВНУТРЕННЮЮ духовную наполненность. Ибо, как утверждал Шура,
действительно ВНЕШНИЕ интеллектуальные черты моей роже можно
было придать только лишь при помощи полутора десятков
пластических операций. И то за результат никто не поручится.
Венцом Шуриных попыток сыграть в "Пигмалиона и Галатею" -
когда-то он перессказал мне этот незамысловатый сюжетец - был,
конечно, наш культпоход в Эрмитаж.
Накануне в Ленинград прилетел из Варшавы старый Шурин
приятель - польский журналист Сташек. И остановился у нас,
заявив, что они лучше пропьют с Шурой деньги, выданные ему
редакцией на гостиницу, чем бросят их в "ненасытную глотку
Социализма" !
Наверное, денег было не так уж много, потому что хватило их
всего на трое суток беспробудной пьянки у нас на кухне, во
время которой я, на всякий случай, взял себе три отгульных дня.
И дома практически не появлялся.
Мне было вполне достаточно того, что, прогуливаясь по своему
родному пустырю, я слышал из раскрытых окон нашей квартиры
нестройное хоровое пение в два мужских пьяных голоса, густой
русский мат с польским акцентом и дамские взвизги обид и
восторгов...
На третий день наступило затишье. Я уселся в траве напротив
парадного входа нашего дома и стал ждать дальнейшего развития
событий. То, что они последуют незамедлительно, я уже
чувствовал и чисто Шелдрейсовским образом, и собственной
интуицией, заложенной в меня моими хамскими предками.
И действительно, вскоре раскрылась дверь и на волю выполз
очень аккуратненько одетый, но опухший Шура Плоткин с
прозрачными и бессмысленными глазками. В руках он держал
сверток с запахом жратвы.
- Мартышка-а-а-а... - попытался он меня позвать, но засипел
и закашлялся. - Мартынчи-и-и-к!..
Я вышел из травы. Шура увидел меня, глаза его приняли некое
осмысленное выражение. Он облегченно вздохнул, сел передо мной
на корточки и развернул пакет с остатками моего хека и ихней
колбасы.
- Все, все, Мартышка... - виновато забормотал Шура. - Денег
- ни хуя, пьянству - бой, начинаем культурную программу... Все
идем в Эрмитаж! Этот польский мудак семь раз был в Париже и ни
разу в Лувре..
другую репродукцию и говорил, что это блистательный шедевр
французского импрессионизма, вершина мирового искусства, но
смотреть ее нужно издалека, ибо она написана в модной тогда
манере и технике "пуантилизма", то есть из сочетания
разноцветных точек, которые сливаются в единый зримый образ
лишь при взгляде с достаточного расстояния, - я покорно отходил
к противоположной стенке комнаты и искренне скорбел о том, что
еще не дорос до понимания подлинного искусства...
Мое тяготение к фотографии, реализму и телевидению Шура
считал проявлением полного жлобства, унаследованного мною от
какого-то своего далекого Кошачьего предка-хама.
Подтверждением своей теории о некотором количестве хамских
генов в моей крови Шура посчитал я то, что я умудрился заснуть
в своем кресле во время исполнения Первого концерта
Чайковского. Тем более что эту пластинку Шура поставил на
проигрыватель специально для меня!..
На этом с музыкой было покончено.
Но и это не остановило Шуру в своем просветительском
стремлении, в желании привить мне некий внешний
интеллектуализм. Когда Шура говорил "внешний", он имел в виду
мою ВНУТРЕННЮЮ духовную наполненность. Ибо, как утверждал Шура,
действительно ВНЕШНИЕ интеллектуальные черты моей роже можно
было придать только лишь при помощи полутора десятков
пластических операций. И то за результат никто не поручится.
Венцом Шуриных попыток сыграть в "Пигмалиона и Галатею" -
когда-то он перессказал мне этот незамысловатый сюжетец - был,
конечно, наш культпоход в Эрмитаж.
Накануне в Ленинград прилетел из Варшавы старый Шурин
приятель - польский журналист Сташек. И остановился у нас,
заявив, что они лучше пропьют с Шурой деньги, выданные ему
редакцией на гостиницу, чем бросят их в "ненасытную глотку
Социализма" !
Наверное, денег было не так уж много, потому что хватило их
всего на трое суток беспробудной пьянки у нас на кухне, во
время которой я, на всякий случай, взял себе три отгульных дня.
И дома практически не появлялся.
Мне было вполне достаточно того, что, прогуливаясь по своему
родному пустырю, я слышал из раскрытых окон нашей квартиры
нестройное хоровое пение в два мужских пьяных голоса, густой
русский мат с польским акцентом и дамские взвизги обид и
восторгов...
На третий день наступило затишье. Я уселся в траве напротив
парадного входа нашего дома и стал ждать дальнейшего развития
событий. То, что они последуют незамедлительно, я уже
чувствовал и чисто Шелдрейсовским образом, и собственной
интуицией, заложенной в меня моими хамскими предками.
И действительно, вскоре раскрылась дверь и на волю выполз
очень аккуратненько одетый, но опухший Шура Плоткин с
прозрачными и бессмысленными глазками. В руках он держал
сверток с запахом жратвы.
- Мартышка-а-а-а... - попытался он меня позвать, но засипел
и закашлялся. - Мартынчи-и-и-к!..
Я вышел из травы. Шура увидел меня, глаза его приняли некое
осмысленное выражение. Он облегченно вздохнул, сел передо мной
на корточки и развернул пакет с остатками моего хека и ихней
колбасы.
- Все, все, Мартышка... - виновато забормотал Шура. - Денег
- ни хуя, пьянству - бой, начинаем культурную программу... Все
идем в Эрмитаж! Этот польский мудак семь раз был в Париже и ни
разу в Лувре..