енную горсточку
какого-то сухого дерьма с витаминами, которое хоть и называлось невероятно
пышно - "Фолькорнфлокен мит Гемюзе унд Фляйш", - в рот его взять было
невозможно.
Поэтому, несмотря на строжайшие запреты есть что-либо кроме этого
"Фолькорн..." и так далее, Дженни с аппетитом волкодава стрескала половину
моего сырого фарша потрясающей свежести и вкусноты, сказав, что только со
мной она познает счастье, как в любви, так и во всем остальном...
Во второй раз Фридрих заглянул под скатерть и предложил мне посмотреть,
как подают здесь вино.
- Вылезай, не пожалеешь, - пообещал он мне.
Я позвал Дженни с собой. Но она, точно повторив мои словечки,
услышанные от меня еще на корабле, заявила, что все эти "понты" и "примочки"
она видела уже сто раз. Это занятие и зрелище для идиотов вроде ее Хозяина
-- Гельмута Хартманна. Лучше она, Дженни, пока немного передохнет, а вот
когда я снова вернусь под стол после того спектакля, который я увижу там
наверху, она мне такое расскажет, что у меня шерсть встанет дыбом!..
Я вылез из-под стола как раз в тот момент, когда Специальный Винный
кельнер, даже одетый иначе, чем остальные кельнеры, в белых перчатках,
показывал фон Тифенбаху бутылку, завернутую в крахмальную салфетку с
монограммой "Тантриса", но так, чтобы этикетка была видна.
- Нет, нет! - отказался Фридрих. - Истинный знаток - герр Хартманн. А
мне, пожалуйста, потом - доппель-водку.
Винный кельнер почтительно поднес бытылку Гельмуту. Тот с
преувеличенным вниманием прочитал наклейку, очень, ну очень важно кивнул
головой, а этот Спецкельнер открыл бутылку своим Спецштопором и подал
Гельмуту пробку. Гельмут понюхал пробку, поднял глаза к потолку и понюхал
еще раз, чтобы ничто не отвлекало его от истиной оценки того, что он нюхает.
И снова кивнул головой.
Тогда Винный кельнер налил в бокал, который привез на столике вместе с
вином, самую что ни есть малость этого вина, и стал разглядывать его на
свет.
Фридрих фон Тифенбах и Таня Кох сдерживались из последних сил, чтобы не
расхохотаться в голос. Профессор упрямо смотрел в стол, не поднимая глаз ни
на Хартманна, ни на Спецкельнера.
Но на этом спектакль не кончился! Спецкельнер глубоко вздохнул, и стоя,
у нашего стола, задумчиво, исполненный, как цитировал кого-то Шура Плоткин,
"титанического самоуважения", сделал крохотный глоток из бокала. Но не
проглотил, а как-то, пожевывая губами, втер это вино в полость всего своего
рта.
От этого зрелища меня чуть не вытошнило! А Хартманн смотрел на
Спецкельнера так, словно ждал, что тот сейчас упадет замертво.
Но этот храбрец выстоял, поднял глазки к небу, помедлил, убедился в
том, что вино не отравленное, и налил такую же лилипутскую порцию в бокал
Хартманна.
Хартманн проделал то же самое. Только сидя. И наконец изрек:
- Да!
И Спецкельнер в своих белых нитяных перчатках стал разливать это вино
по бокалам, стоящим на нашем столе.
Фридрих фон Тифенбах весело посмотрел на меня и МЫСЛЕННО произнес:
- Я не помню случая, чтобы Гельмут хоть когда-нибудь сказал - "Нет!". И
потребовал бы другое вино. Несмотря на все его состояние - дома, явные и
тайные банковские счета здесь, в Швейцарии, Люксембурге, несмотря на
удачливые миллионные махинации с налогами, - он раб! Он по сей день трусит
метрдотелей
какого-то сухого дерьма с витаминами, которое хоть и называлось невероятно
пышно - "Фолькорнфлокен мит Гемюзе унд Фляйш", - в рот его взять было
невозможно.
Поэтому, несмотря на строжайшие запреты есть что-либо кроме этого
"Фолькорн..." и так далее, Дженни с аппетитом волкодава стрескала половину
моего сырого фарша потрясающей свежести и вкусноты, сказав, что только со
мной она познает счастье, как в любви, так и во всем остальном...
Во второй раз Фридрих заглянул под скатерть и предложил мне посмотреть,
как подают здесь вино.
- Вылезай, не пожалеешь, - пообещал он мне.
Я позвал Дженни с собой. Но она, точно повторив мои словечки,
услышанные от меня еще на корабле, заявила, что все эти "понты" и "примочки"
она видела уже сто раз. Это занятие и зрелище для идиотов вроде ее Хозяина
-- Гельмута Хартманна. Лучше она, Дженни, пока немного передохнет, а вот
когда я снова вернусь под стол после того спектакля, который я увижу там
наверху, она мне такое расскажет, что у меня шерсть встанет дыбом!..
Я вылез из-под стола как раз в тот момент, когда Специальный Винный
кельнер, даже одетый иначе, чем остальные кельнеры, в белых перчатках,
показывал фон Тифенбаху бутылку, завернутую в крахмальную салфетку с
монограммой "Тантриса", но так, чтобы этикетка была видна.
- Нет, нет! - отказался Фридрих. - Истинный знаток - герр Хартманн. А
мне, пожалуйста, потом - доппель-водку.
Винный кельнер почтительно поднес бытылку Гельмуту. Тот с
преувеличенным вниманием прочитал наклейку, очень, ну очень важно кивнул
головой, а этот Спецкельнер открыл бутылку своим Спецштопором и подал
Гельмуту пробку. Гельмут понюхал пробку, поднял глаза к потолку и понюхал
еще раз, чтобы ничто не отвлекало его от истиной оценки того, что он нюхает.
И снова кивнул головой.
Тогда Винный кельнер налил в бокал, который привез на столике вместе с
вином, самую что ни есть малость этого вина, и стал разглядывать его на
свет.
Фридрих фон Тифенбах и Таня Кох сдерживались из последних сил, чтобы не
расхохотаться в голос. Профессор упрямо смотрел в стол, не поднимая глаз ни
на Хартманна, ни на Спецкельнера.
Но на этом спектакль не кончился! Спецкельнер глубоко вздохнул, и стоя,
у нашего стола, задумчиво, исполненный, как цитировал кого-то Шура Плоткин,
"титанического самоуважения", сделал крохотный глоток из бокала. Но не
проглотил, а как-то, пожевывая губами, втер это вино в полость всего своего
рта.
От этого зрелища меня чуть не вытошнило! А Хартманн смотрел на
Спецкельнера так, словно ждал, что тот сейчас упадет замертво.
Но этот храбрец выстоял, поднял глазки к небу, помедлил, убедился в
том, что вино не отравленное, и налил такую же лилипутскую порцию в бокал
Хартманна.
Хартманн проделал то же самое. Только сидя. И наконец изрек:
- Да!
И Спецкельнер в своих белых нитяных перчатках стал разливать это вино
по бокалам, стоящим на нашем столе.
Фридрих фон Тифенбах весело посмотрел на меня и МЫСЛЕННО произнес:
- Я не помню случая, чтобы Гельмут хоть когда-нибудь сказал - "Нет!". И
потребовал бы другое вино. Несмотря на все его состояние - дома, явные и
тайные банковские счета здесь, в Швейцарии, Люксембурге, несмотря на
удачливые миллионные махинации с налогами, - он раб! Он по сей день трусит
метрдотелей