пел усатый. - А ваши
ассистенты, анестезиологи, операционные сестры, техники - они все тоже
откажутся от денег, лишь бы вы смогли прооперировать этого русского?! Я не
говорю уже о чудовищной стоимости медикаментов, перевязочного материала,
амортизации аппаратуры, стоимости энергии... А последующие расходы? После
операции?..
- Но, черт побери, существует же, кроме примитивных денежных расчетов,
в которых мы буквально все утопаем, еще и какая-то этическая норма
взаимоотношений - "Врач и Больной"?! - разозлился фон Дейн.
- О, Боже... - усатый даже всплеснул руками. - Но если русские не хотят
за него платить и требуют немедленно отправить этого гангстера в Петербург -
какого черта вы упираетесь?! Они хотят его сами оперировать - Бог им в
помощь... Что вам-то?
- Мы ликвидировали его ранение брюшной полости, еле-еле привели его к
состоянию, когда можно начинать нейрохирургию, а теперь... Это преступно и
возмутительно! - рявкнул профессор.
- Мы получили факс из Бонна от русского посольства, что всю
ответственность за реэвакуацию больного берет на себя министерство
здравоохранения России. Это же согласовано с их спецслужбами и нашим
Федеральным Криминальным управлением. Естественно, всю его историю болезни,
всю документацию по нему мы передадим им немедленно. Тем более, что они
присылают за ним специально оборудованный самолет с сопровождающими.
- Но как он перенесет полет? Кто эти сопровождающие?.. - Фон Дейн чуть
не застонал.
- Успокойтесь, Фолькмар. Теперь вы уже не несете за него никакой
ответственности, - сказал усатый.
- Да разве в этом дело! - горько произнес фон Дейн. - Бог мой, Бог
мой... Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шофер.
Как он все это выдержит? Он даже слова сказать не может...
Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с трудом
втиснулся в свой "Опель", завел мотор, захлопнул дверь, но с места не
тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк негромко и
печально сказал фон Дейну:
- А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может
быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофер после вашей
операции стал бы говорить какие-то слова? Вы об этом подумали?
И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профессор
фон Дейн.
Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с
усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого
разговора. Я затаился под чьим-то "Чероки" в двух метрах от профессорского
"Ягуара", и поэтому сумел не пропустить ни слова. То, что меня ни за что не
возьмут в этот спецсамолет, который прилетит за Водилой - у меня не возникло
никаких сомнений. Но на себя мне было уже наплевать. Я твердо знал, что
когда-нибудь я все равно доберусь до Петербурга! Тут, как говорил Шура
Плоткин, "и к гадалке не ходи". Но что будет с Водилой?! А если он в
самолете очнется и станет меня искать -- а меня там нет... Он - больной,
переломанный и измученный бедняга - где-то летит по воздуху, а я, здоровый и
невредимый Котяра, в это время гуляю по Мюнхену! Ничего себе ситуация!
Одного Человека, с которым мы были так необходимы друг другу, я уже потерял.
Теперь я теряю Второго...
Последнюю ночь Водилы на немецкой земле около него дежурила
ассистенты, анестезиологи, операционные сестры, техники - они все тоже
откажутся от денег, лишь бы вы смогли прооперировать этого русского?! Я не
говорю уже о чудовищной стоимости медикаментов, перевязочного материала,
амортизации аппаратуры, стоимости энергии... А последующие расходы? После
операции?..
- Но, черт побери, существует же, кроме примитивных денежных расчетов,
в которых мы буквально все утопаем, еще и какая-то этическая норма
взаимоотношений - "Врач и Больной"?! - разозлился фон Дейн.
- О, Боже... - усатый даже всплеснул руками. - Но если русские не хотят
за него платить и требуют немедленно отправить этого гангстера в Петербург -
какого черта вы упираетесь?! Они хотят его сами оперировать - Бог им в
помощь... Что вам-то?
- Мы ликвидировали его ранение брюшной полости, еле-еле привели его к
состоянию, когда можно начинать нейрохирургию, а теперь... Это преступно и
возмутительно! - рявкнул профессор.
- Мы получили факс из Бонна от русского посольства, что всю
ответственность за реэвакуацию больного берет на себя министерство
здравоохранения России. Это же согласовано с их спецслужбами и нашим
Федеральным Криминальным управлением. Естественно, всю его историю болезни,
всю документацию по нему мы передадим им немедленно. Тем более, что они
присылают за ним специально оборудованный самолет с сопровождающими.
- Но как он перенесет полет? Кто эти сопровождающие?.. - Фон Дейн чуть
не застонал.
- Успокойтесь, Фолькмар. Теперь вы уже не несете за него никакой
ответственности, - сказал усатый.
- Да разве в этом дело! - горько произнес фон Дейн. - Бог мой, Бог
мой... Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шофер.
Как он все это выдержит? Он даже слова сказать не может...
Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с трудом
втиснулся в свой "Опель", завел мотор, захлопнул дверь, но с места не
тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк негромко и
печально сказал фон Дейну:
- А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может
быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофер после вашей
операции стал бы говорить какие-то слова? Вы об этом подумали?
И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профессор
фон Дейн.
Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с
усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого
разговора. Я затаился под чьим-то "Чероки" в двух метрах от профессорского
"Ягуара", и поэтому сумел не пропустить ни слова. То, что меня ни за что не
возьмут в этот спецсамолет, который прилетит за Водилой - у меня не возникло
никаких сомнений. Но на себя мне было уже наплевать. Я твердо знал, что
когда-нибудь я все равно доберусь до Петербурга! Тут, как говорил Шура
Плоткин, "и к гадалке не ходи". Но что будет с Водилой?! А если он в
самолете очнется и станет меня искать -- а меня там нет... Он - больной,
переломанный и измученный бедняга - где-то летит по воздуху, а я, здоровый и
невредимый Котяра, в это время гуляю по Мюнхену! Ничего себе ситуация!
Одного Человека, с которым мы были так необходимы друг другу, я уже потерял.
Теперь я теряю Второго...
Последнюю ночь Водилы на немецкой земле около него дежурила