пустые подозрения". Вот что думал герой мой, возвращаясь домой обедать.
Придя к себе, он боялся взглянуть на Юлию: ему было совестно ее, ему
казалось, что она уже знает его намерение и заранее оскорбляется им. Юлия
была действительно в этот день чем-то очень встревожена.
- Ты рано ли сегодня придешь? - спросила она Павла.
- По обыкновению, - отвечал Павел.
У него едва достало силы проговорить это слово.
Читатель, конечно, догадывается, что Павел не занимался в присутствии
своими делами и сидел насупившись.
- Зачем это вы, Павел Васильич, ходите, когда у вас голова болит? -
сказал молодой писец. - И нам бы полегче было, и мы бы не пришли - у нас
очень мало дел-то.
- Я сегодня уйду рано: у меня очень голова болит, - отвечал Павел.
- Павел Васильич, и мне нужно уйти, у меня дяденька именинник.
- Вишь какой подхалим, вечно выпросится, - подхватил другой,
необыкновенно белокурый и страшно рябой писец.
Павел ушел через полчаса. Он шел домой быстро и, кажется, ничего ясно
не сознавал и ничего определительно не чувствовал; только подойдя к дому, он
остановился. Не лучше ли вернуться назад и остаться в счастливом неведении!
Но как будто бы какая внешняя сила толкала его. "Что будет, то будет", -
подумал он и вошел в лакейскую, в твердом убеждении, что непременно застанет
Юлию в объятиях Бахтиарова. Он прошел залу - в ней было темно; прошел
гостиную - и там темно. Весь дом был пуст, только в девичьей светился
огонек. Павел вошел туда.
- Никого нет дома? - спросил он.
- Никого-с, - отвечала, встав на ноги, Марфа.
Павлу очень хотелось спросить, где барыня, но он опять не решился.
- Дайте мне свечку в гостиную, - проговорил он каким-то странным
голосом и вышел из девичьей.
Свеча была подана.
"Где же она? - подумал он. - Я непременно должен спросить: где она?
Есть же на свете люди, которые сделали бы это не думав".
- Марфа! - закричал Павел необыкновенно громким голосом.
Марфа предстала.
- Есть какое-нибудь там вино?
- Есть, Павел Васильич, - мадеры, что ли, прикажете?
- Давай мадеры!
Марфа принесла целую бутылку и рюмку, но Павел потребовал стакан и, не
переводя духу, выпил стакана три. Вино значительно прибавило энергии моему
герою. Посидев несколько минут, он неровным шагом вошел в девичью и позвал
Марфу в гостиную; Марфа вошла за ним с несколько испуганным лицом.
- Где барыня? - спросил Павел, не подымая глаз на служанку.
- Я не знаю, батюшка.
- Врешь, ты знаешь... где барыня?
- Батюшка, Павел Васильич! Наше дело рабское.
- Где барыня? - повторил Павел.
- Павел Васильич! Я маменьке вашей служила, я не могу вам льстить. Оне
изволили уехать, батюшка Павел Васильич.
- Куда?
- Наше дело подчиненное, вы со мной можете все делать, а я скрыть не
могу, потому что я маменьке вашей служила и вам служу.
- Куда же она уехала, тебя спрашивают?
- Оне изволили уехать, Павел Васильич, не в доброе место. Горько нам,
батюшка Павел Васильич, мы не осмеливались только вам докладывать, а нам
очень горько.
- Говори все!
- Если вы изволите приказывать, я не смею ослушаться, - оне изволят
быть теперь у Бахтиарова. Я своими глазами видела - наши пролетки у его
крыльца. Я кучеру-то говорю: "Злодей! Что ты делаешь? Куда барыню-то
привез?" "Не твое, го
Придя к себе, он боялся взглянуть на Юлию: ему было совестно ее, ему
казалось, что она уже знает его намерение и заранее оскорбляется им. Юлия
была действительно в этот день чем-то очень встревожена.
- Ты рано ли сегодня придешь? - спросила она Павла.
- По обыкновению, - отвечал Павел.
У него едва достало силы проговорить это слово.
Читатель, конечно, догадывается, что Павел не занимался в присутствии
своими делами и сидел насупившись.
- Зачем это вы, Павел Васильич, ходите, когда у вас голова болит? -
сказал молодой писец. - И нам бы полегче было, и мы бы не пришли - у нас
очень мало дел-то.
- Я сегодня уйду рано: у меня очень голова болит, - отвечал Павел.
- Павел Васильич, и мне нужно уйти, у меня дяденька именинник.
- Вишь какой подхалим, вечно выпросится, - подхватил другой,
необыкновенно белокурый и страшно рябой писец.
Павел ушел через полчаса. Он шел домой быстро и, кажется, ничего ясно
не сознавал и ничего определительно не чувствовал; только подойдя к дому, он
остановился. Не лучше ли вернуться назад и остаться в счастливом неведении!
Но как будто бы какая внешняя сила толкала его. "Что будет, то будет", -
подумал он и вошел в лакейскую, в твердом убеждении, что непременно застанет
Юлию в объятиях Бахтиарова. Он прошел залу - в ней было темно; прошел
гостиную - и там темно. Весь дом был пуст, только в девичьей светился
огонек. Павел вошел туда.
- Никого нет дома? - спросил он.
- Никого-с, - отвечала, встав на ноги, Марфа.
Павлу очень хотелось спросить, где барыня, но он опять не решился.
- Дайте мне свечку в гостиную, - проговорил он каким-то странным
голосом и вышел из девичьей.
Свеча была подана.
"Где же она? - подумал он. - Я непременно должен спросить: где она?
Есть же на свете люди, которые сделали бы это не думав".
- Марфа! - закричал Павел необыкновенно громким голосом.
Марфа предстала.
- Есть какое-нибудь там вино?
- Есть, Павел Васильич, - мадеры, что ли, прикажете?
- Давай мадеры!
Марфа принесла целую бутылку и рюмку, но Павел потребовал стакан и, не
переводя духу, выпил стакана три. Вино значительно прибавило энергии моему
герою. Посидев несколько минут, он неровным шагом вошел в девичью и позвал
Марфу в гостиную; Марфа вошла за ним с несколько испуганным лицом.
- Где барыня? - спросил Павел, не подымая глаз на служанку.
- Я не знаю, батюшка.
- Врешь, ты знаешь... где барыня?
- Батюшка, Павел Васильич! Наше дело рабское.
- Где барыня? - повторил Павел.
- Павел Васильич! Я маменьке вашей служила, я не могу вам льстить. Оне
изволили уехать, батюшка Павел Васильич.
- Куда?
- Наше дело подчиненное, вы со мной можете все делать, а я скрыть не
могу, потому что я маменьке вашей служила и вам служу.
- Куда же она уехала, тебя спрашивают?
- Оне изволили уехать, Павел Васильич, не в доброе место. Горько нам,
батюшка Павел Васильич, мы не осмеливались только вам докладывать, а нам
очень горько.
- Говори все!
- Если вы изволите приказывать, я не смею ослушаться, - оне изволят
быть теперь у Бахтиарова. Я своими глазами видела - наши пролетки у его
крыльца. Я кучеру-то говорю: "Злодей! Что ты делаешь? Куда барыню-то
привез?" "Не твое, го