тей
на полу, но и это запретил приехавший доктор, говоря, что шум вреден для
больной. Масурову сделалось невыносимо скучно, так что он вышел в гостиную и
лег на диван. Павлу, который обыкновенно очень мало говорил с зятем, наконец
сделалось жаль его; он вышел к нему.
- Каким образом сестра захворала? - спросил Бешметев.
- Должно быть, простудилась, - отвечал Масуров, - я уж это и не помню
как; только была у нас вот ваша Юлия Владимировна да Бахтиаров, вечером
сидели; только она их пошла провожать. У Юлии-то Владимировны лошади, что
ли, не было, - только она поехала вместе с ним в одном экипаже.
- С кем? - спросил, вспыхнув, Павел.
- С Бахтиаровым; а Лиза вышла провожать их на крыльцо, да, я думаю, с
час и стояла на улице-то. Я и кричал ей несколько раз: "Что ты, Лиза,
стоишь? Простудишься". "Ничего, говорит, мне душно в комнате". А оттуда
пришла такая бледная и тотчас же легла.
- А в котором часу Юлия уехала? - спросил Павел.
- Да очень еще рано - только что мы чай отпили, ну, ведь вы знаете,
весна, время сырое. Я помню, раз в полку, в весеннюю ночь, правду сказать,
по любовным делишкам, знаете... да такую горячку схватил, что просто ужас.
Ах, черт возьми! Эта любовь! Да ведь ужас и женщины-то! Они в этом отношении
отчаяннее нас - в огонь, кажется, полезут!
Павел на этот раз очень недолго оставался у сестры и скоро ушел домой.
Прошла неделя. Лизавете Васильевне сделалось лучше. Доктор объявил, что
воспаление перехвачено. Услышав, что у ней уже с полгода есть небольшое
кровохаркание, и прекратив, как он выражался, сильное воспаление, он хотел
приняться лечить ее радикально против золотухи. Между тем Павел день ото дня
делался задумчивее и худел, он даже ничем почти не занимался в присутствии,
сидел, потупя голову и закрыв лицо руками. Его мучила ревность... страшная,
мучительная ревность. Случайно сказанные слова Масуровым, что Юлия уехала от
них в одном экипаже с Бахтиаровым, не выходили у него из головы. Через
несколько дней борьбы с самим собою он, наконец, решился спросить об этом
жену.
- Вы на днях от сестры приехали с Бахтиаровым?
- Да, он довез меня в своем экипаже, - отвечала Юлия совершенно
спокойным голосом.
"Или она дьявол, или она невинна! Я бы на ее месте при таком вопросе
умер от стыда", - подумал Павел и уже не расспрашивал более жены. Подозрения
его еще более увеличились от некоторых вопросов Лизаветы Васильевны - так,
например, она спрашивала: "Кто у них часто бывает? Нельзя ли Павлу
переменить место и ехать в Петербург, потому что в здешнем городе все
помешаны на сплетнях и интригах", - а также и от некоторых замечаний ее, что
Юлия еще очень молода и немного ветренна и что над нею надобно иметь
внимательный надзор. Благородная Лизавета Васильевна была не в состоянии
сказать брату прямо того, что она знала; но, с другой стороны, ей было жаль
его, ей хотелось предостеречь его. "Но к чему это поведет? - думала она. -
Может быть, зло пройдет, и он не узнает". А что думала о самой себе, на это
может отвечать ее болезнь.
Наконец, у Павла недостало более силы переживать свои мучительные
сомнения. "Скажу, что пойду на целый вечер к сестре, а сам возвращусь
потихоньку домой, - он, верно, у ней, - и тогда... тогда надобно будет
поступить решительно; но, боже мой! как бы я желал, чтоб это были одни
на полу, но и это запретил приехавший доктор, говоря, что шум вреден для
больной. Масурову сделалось невыносимо скучно, так что он вышел в гостиную и
лег на диван. Павлу, который обыкновенно очень мало говорил с зятем, наконец
сделалось жаль его; он вышел к нему.
- Каким образом сестра захворала? - спросил Бешметев.
- Должно быть, простудилась, - отвечал Масуров, - я уж это и не помню
как; только была у нас вот ваша Юлия Владимировна да Бахтиаров, вечером
сидели; только она их пошла провожать. У Юлии-то Владимировны лошади, что
ли, не было, - только она поехала вместе с ним в одном экипаже.
- С кем? - спросил, вспыхнув, Павел.
- С Бахтиаровым; а Лиза вышла провожать их на крыльцо, да, я думаю, с
час и стояла на улице-то. Я и кричал ей несколько раз: "Что ты, Лиза,
стоишь? Простудишься". "Ничего, говорит, мне душно в комнате". А оттуда
пришла такая бледная и тотчас же легла.
- А в котором часу Юлия уехала? - спросил Павел.
- Да очень еще рано - только что мы чай отпили, ну, ведь вы знаете,
весна, время сырое. Я помню, раз в полку, в весеннюю ночь, правду сказать,
по любовным делишкам, знаете... да такую горячку схватил, что просто ужас.
Ах, черт возьми! Эта любовь! Да ведь ужас и женщины-то! Они в этом отношении
отчаяннее нас - в огонь, кажется, полезут!
Павел на этот раз очень недолго оставался у сестры и скоро ушел домой.
Прошла неделя. Лизавете Васильевне сделалось лучше. Доктор объявил, что
воспаление перехвачено. Услышав, что у ней уже с полгода есть небольшое
кровохаркание, и прекратив, как он выражался, сильное воспаление, он хотел
приняться лечить ее радикально против золотухи. Между тем Павел день ото дня
делался задумчивее и худел, он даже ничем почти не занимался в присутствии,
сидел, потупя голову и закрыв лицо руками. Его мучила ревность... страшная,
мучительная ревность. Случайно сказанные слова Масуровым, что Юлия уехала от
них в одном экипаже с Бахтиаровым, не выходили у него из головы. Через
несколько дней борьбы с самим собою он, наконец, решился спросить об этом
жену.
- Вы на днях от сестры приехали с Бахтиаровым?
- Да, он довез меня в своем экипаже, - отвечала Юлия совершенно
спокойным голосом.
"Или она дьявол, или она невинна! Я бы на ее месте при таком вопросе
умер от стыда", - подумал Павел и уже не расспрашивал более жены. Подозрения
его еще более увеличились от некоторых вопросов Лизаветы Васильевны - так,
например, она спрашивала: "Кто у них часто бывает? Нельзя ли Павлу
переменить место и ехать в Петербург, потому что в здешнем городе все
помешаны на сплетнях и интригах", - а также и от некоторых замечаний ее, что
Юлия еще очень молода и немного ветренна и что над нею надобно иметь
внимательный надзор. Благородная Лизавета Васильевна была не в состоянии
сказать брату прямо того, что она знала; но, с другой стороны, ей было жаль
его, ей хотелось предостеречь его. "Но к чему это поведет? - думала она. -
Может быть, зло пройдет, и он не узнает". А что думала о самой себе, на это
может отвечать ее болезнь.
Наконец, у Павла недостало более силы переживать свои мучительные
сомнения. "Скажу, что пойду на целый вечер к сестре, а сам возвращусь
потихоньку домой, - он, верно, у ней, - и тогда... тогда надобно будет
поступить решительно; но, боже мой! как бы я желал, чтоб это были одни