как теперь мы сидим, прожить десять лет в
деревне. Жена... приятель, - черт возьми! Чего же больше?
Так говорил без умолку Масуров, очень обрадованный приездом Бахтиарова.
Он потом рассказал, что в Малороссии даже и были такие два помещика и жили
почти таким образом в деревне, один женатый, а другой холостой, и что
прожили, кажется, двадцать лет, никуда не выезжая. Бахтиаров заметно мало
слушал хозяина, и все внимание его было обращено на хозяйку. Лизавета
Васильевна занималась с сидевшим около нее Костей, с которым случилось
весьма печальное приключение: он забил в рот огромный кусок кренделя,
намоченный в горячем чае, и обжегся. "Выброси", - говорила мать, но Костя не
выпускал и со слезами на глазах продолжал управляться с горячим куском.
Наконец, терпения не стало: он заплакал. Мать взяла его к себе на руки и
утешала, говоря, что это ничего, что все прошло. Ребенок утешился и, став к
матери на колени, начал с нею играть, заливался громким смехом и притопывал
ножонками.
Вот на что смотрел с искренним чувством Бахтиаров.
- Юлия Владимировна приехала, - сказал вошедший слуга.
- А! - закричал Масуров и бросился встречать гостью.
Лизавета Васильевна взглянула на Бахтиарова и вышла в залу. В лице
губернского льва ясно обозначилась досада.
Здесь я должен вернуться несколько назад. Бешметева, по отъезде
Бахтиарова, осталась, как мы знаем, в странном состоянии духа. Ей очень
хотелось скорей его опять увидеть и поговорить с ним. У ней едва достало
терпения дождаться того времени, в которое Павел обыкновенно снова уходил в
вечернее присутствие. Наконец время это пришло. Юлия тотчас же написала к
Бахтиарову страшно страстную записку, в которой заклинала его прийти к ней
на вечер. Воротившаяся горничная донесла, что Бахтиарова нет дома и что он
сейчас куда-то уехал со двора. Юлия едва не умерла от досады. Но где ему
быть? Куда он уехал? Неужели он отправился к Масуровым? И в сердце Юлии
Владимировны забушевало то же чувство ревности, которое, за несколько часов,
так сильно мучило Лизавету Васильевну, и она, подобно той, вздумала съездить
к невестке и посмотреть, что там делается. Но на лошади уехал Павел.
Нетерпение Юлии было слишком сильно. Она не в состоянии была даже подождать
экипажа и пешком отправилась к Масуровым. Шла она, видно, очень быстро,
потому что, придя в лакейскую, принуждена была сесть и едва уже переводила
дыхание.
- Сестрица, прекраснейшая из всех сестриц! - говорил Масуров, целуя ее
руку. - Ужасно как я люблю целовать ваши ручки. Что это какие вы бледные? Не
опять ли истерика?
- Нет, я пешком пришла... устала. Кто у вас?
- Никого нет, вс„ свои.
- Кто же?
- Один только Бахтиаров.
Юлия вздрогнула, но, впрочем, встала и пошла в залу, где ее встретила
хозяйка.
- Вот как я вам скоро отплатила визит - даже пешком пришла. Павел
уехал, но мне хотелось пройтись.
Войдя в гостиную, Юлия небрежно кивнула головой Бахтиарову и села на
диван. Михайло Николаич не замедлил усесться близ нее.
- Помните, сестрица, как я вас снегом-то оттирал, - начал он. - Вы
такие были тогда хорошенькие, что просто ужас...
- А теперь что же? - спросила Юлия.
- А теперь еще лучше - честное слово! Знаете что, сестрица, признаться
вам? - продолжал Масуров.
- В чем признаться?
- Я в вас влюблен.
-
деревне. Жена... приятель, - черт возьми! Чего же больше?
Так говорил без умолку Масуров, очень обрадованный приездом Бахтиарова.
Он потом рассказал, что в Малороссии даже и были такие два помещика и жили
почти таким образом в деревне, один женатый, а другой холостой, и что
прожили, кажется, двадцать лет, никуда не выезжая. Бахтиаров заметно мало
слушал хозяина, и все внимание его было обращено на хозяйку. Лизавета
Васильевна занималась с сидевшим около нее Костей, с которым случилось
весьма печальное приключение: он забил в рот огромный кусок кренделя,
намоченный в горячем чае, и обжегся. "Выброси", - говорила мать, но Костя не
выпускал и со слезами на глазах продолжал управляться с горячим куском.
Наконец, терпения не стало: он заплакал. Мать взяла его к себе на руки и
утешала, говоря, что это ничего, что все прошло. Ребенок утешился и, став к
матери на колени, начал с нею играть, заливался громким смехом и притопывал
ножонками.
Вот на что смотрел с искренним чувством Бахтиаров.
- Юлия Владимировна приехала, - сказал вошедший слуга.
- А! - закричал Масуров и бросился встречать гостью.
Лизавета Васильевна взглянула на Бахтиарова и вышла в залу. В лице
губернского льва ясно обозначилась досада.
Здесь я должен вернуться несколько назад. Бешметева, по отъезде
Бахтиарова, осталась, как мы знаем, в странном состоянии духа. Ей очень
хотелось скорей его опять увидеть и поговорить с ним. У ней едва достало
терпения дождаться того времени, в которое Павел обыкновенно снова уходил в
вечернее присутствие. Наконец время это пришло. Юлия тотчас же написала к
Бахтиарову страшно страстную записку, в которой заклинала его прийти к ней
на вечер. Воротившаяся горничная донесла, что Бахтиарова нет дома и что он
сейчас куда-то уехал со двора. Юлия едва не умерла от досады. Но где ему
быть? Куда он уехал? Неужели он отправился к Масуровым? И в сердце Юлии
Владимировны забушевало то же чувство ревности, которое, за несколько часов,
так сильно мучило Лизавету Васильевну, и она, подобно той, вздумала съездить
к невестке и посмотреть, что там делается. Но на лошади уехал Павел.
Нетерпение Юлии было слишком сильно. Она не в состоянии была даже подождать
экипажа и пешком отправилась к Масуровым. Шла она, видно, очень быстро,
потому что, придя в лакейскую, принуждена была сесть и едва уже переводила
дыхание.
- Сестрица, прекраснейшая из всех сестриц! - говорил Масуров, целуя ее
руку. - Ужасно как я люблю целовать ваши ручки. Что это какие вы бледные? Не
опять ли истерика?
- Нет, я пешком пришла... устала. Кто у вас?
- Никого нет, вс„ свои.
- Кто же?
- Один только Бахтиаров.
Юлия вздрогнула, но, впрочем, встала и пошла в залу, где ее встретила
хозяйка.
- Вот как я вам скоро отплатила визит - даже пешком пришла. Павел
уехал, но мне хотелось пройтись.
Войдя в гостиную, Юлия небрежно кивнула головой Бахтиарову и села на
диван. Михайло Николаич не замедлил усесться близ нее.
- Помните, сестрица, как я вас снегом-то оттирал, - начал он. - Вы
такие были тогда хорошенькие, что просто ужас...
- А теперь что же? - спросила Юлия.
- А теперь еще лучше - честное слово! Знаете что, сестрица, признаться
вам? - продолжал Масуров.
- В чем признаться?
- Я в вас влюблен.
-