в состоянии был ничего сказать. Явилась Перепетуя
Петровна и рассказала Масурову, в чем дело было.
Вернувшийся извозчик донес, что Юлия поехала к отцу. Масуров еще с
полчаса пробыл у брата и по-своему успокоивал его и тетку. Павлу он говорил,
что это ничего, что у него Лиза первый год, вышедши замуж, каждый день
падала в обморок, что будто бы девушки, сделавшись дамами, всегда бывают
как-то раздражительны, чувствительны и что только на это не надобно смотреть
и много уважать. У Перепетуи Петровны он внимательно выслушал трижды рассказ
о злодейских поступках племянницы и вполне согласился с нею, что Юлия даже
не стоит названия благородной женщины; а потом, объяснив, что он еще не
доиграл партию в бостон, отправился, куда ему нужно. Перепетуя Петровна
осталась у сестры и говорила, что она пробудет у ней всю ночь и день, хоть
бы от этого ее племянницу разорвало пополам, потому что для ней, Перепетуи
Петровны, обязанности сестры всего дороже.
Между тем как происходили такого рода происшествия, Владимир Андреич
сидел дома и встречал Новый год один. Он слегка страдал подагрой и потому,
боясь простуды, не выезжал. Семейство же свое он не хотел лишить
удовольствия и отпустил Марью Ивановну с Наденькой на дворянский бал.
Владимир Андреич был на этот раз в очень хорошем расположении духа. Он
только сегодня поутру получил письмо из Петербурга, извещавшее его, что,
наконец, нашли ему там место, и в настоящее время он рассчитывал свои
средства. От заложенного в опекунский совет имения он совсем хотел
отступиться. Частные долги у него были все по мелочи и по распискам.
Следовательно, о них беспокоиться было нечего. Он продаст дом, экипажи,
лошадей, мебель, всю домашнюю утварь, - всего будет тысяч пятнадцать, - и,
следовательно, приехать в Петербург и обзавестись на первый раз будет у него
с избытком. Наденьку сейчас же по приезде в Петербург выдаст замуж, а Марье
Ивановне на весь домашний расход будет давать две тысячи, а остальные две
тысячи на собственное удовольствие, - недурно, право, недурно!
На этой самой мысли Владимира Андреича вошла Юлия.
- А! Ты как появилась? Что это значит, и в бальном платье? Отчего ты не
на бале?
Юлия молча поцеловала руку отца и, бросившись в кресла, закрыла глаза
платком.
- Что с тобой, Джули? - спрашивал удивленный и несколько испуганный
Владимир Андреич.
- Я не могу с ним жить, папа.
- С кем не можешь жить?
- С мужем... Меня разругали, обидели... выгнали...
Владимир Андреич сильно обеспокоился.
- Кто тебя разругал? Кто тебя выгнал?
- Он с своей мерзкой теткой; она говорит, что я нищая, что они меня
хлебом кормят... Это ужасно, папа!
При этих словах Юлия залилась слезами.
- Ей-богу, ничего не понимаю! Перестань плакать-то; расскажи, что
такое?
- Сегодня поутру...
- Ну?
- Сегодня поутру я сбиралась ехать на бал, он - ничего... хотел
ехать...
- Дальше.
- Потом я после обеда поехала за этим платьем; приезжаю - уж совсем не
то: "Я, говорит, не могу ехать, матушка умирает..." Ну ведь, знаете, папа,
она каждый день умирает.
- Ну, конечно. Старуха полумертвая - давно бы уж ей пора в Елисейские
поля{407}! Продолжай.
- Я начала ему говорить, что это нехорошо, что я сделала платье; ну,
опять ничего - согласился: видит, что я говорю пр
Петровна и рассказала Масурову, в чем дело было.
Вернувшийся извозчик донес, что Юлия поехала к отцу. Масуров еще с
полчаса пробыл у брата и по-своему успокоивал его и тетку. Павлу он говорил,
что это ничего, что у него Лиза первый год, вышедши замуж, каждый день
падала в обморок, что будто бы девушки, сделавшись дамами, всегда бывают
как-то раздражительны, чувствительны и что только на это не надобно смотреть
и много уважать. У Перепетуи Петровны он внимательно выслушал трижды рассказ
о злодейских поступках племянницы и вполне согласился с нею, что Юлия даже
не стоит названия благородной женщины; а потом, объяснив, что он еще не
доиграл партию в бостон, отправился, куда ему нужно. Перепетуя Петровна
осталась у сестры и говорила, что она пробудет у ней всю ночь и день, хоть
бы от этого ее племянницу разорвало пополам, потому что для ней, Перепетуи
Петровны, обязанности сестры всего дороже.
Между тем как происходили такого рода происшествия, Владимир Андреич
сидел дома и встречал Новый год один. Он слегка страдал подагрой и потому,
боясь простуды, не выезжал. Семейство же свое он не хотел лишить
удовольствия и отпустил Марью Ивановну с Наденькой на дворянский бал.
Владимир Андреич был на этот раз в очень хорошем расположении духа. Он
только сегодня поутру получил письмо из Петербурга, извещавшее его, что,
наконец, нашли ему там место, и в настоящее время он рассчитывал свои
средства. От заложенного в опекунский совет имения он совсем хотел
отступиться. Частные долги у него были все по мелочи и по распискам.
Следовательно, о них беспокоиться было нечего. Он продаст дом, экипажи,
лошадей, мебель, всю домашнюю утварь, - всего будет тысяч пятнадцать, - и,
следовательно, приехать в Петербург и обзавестись на первый раз будет у него
с избытком. Наденьку сейчас же по приезде в Петербург выдаст замуж, а Марье
Ивановне на весь домашний расход будет давать две тысячи, а остальные две
тысячи на собственное удовольствие, - недурно, право, недурно!
На этой самой мысли Владимира Андреича вошла Юлия.
- А! Ты как появилась? Что это значит, и в бальном платье? Отчего ты не
на бале?
Юлия молча поцеловала руку отца и, бросившись в кресла, закрыла глаза
платком.
- Что с тобой, Джули? - спрашивал удивленный и несколько испуганный
Владимир Андреич.
- Я не могу с ним жить, папа.
- С кем не можешь жить?
- С мужем... Меня разругали, обидели... выгнали...
Владимир Андреич сильно обеспокоился.
- Кто тебя разругал? Кто тебя выгнал?
- Он с своей мерзкой теткой; она говорит, что я нищая, что они меня
хлебом кормят... Это ужасно, папа!
При этих словах Юлия залилась слезами.
- Ей-богу, ничего не понимаю! Перестань плакать-то; расскажи, что
такое?
- Сегодня поутру...
- Ну?
- Сегодня поутру я сбиралась ехать на бал, он - ничего... хотел
ехать...
- Дальше.
- Потом я после обеда поехала за этим платьем; приезжаю - уж совсем не
то: "Я, говорит, не могу ехать, матушка умирает..." Ну ведь, знаете, папа,
она каждый день умирает.
- Ну, конечно. Старуха полумертвая - давно бы уж ей пора в Елисейские
поля{407}! Продолжай.
- Я начала ему говорить, что это нехорошо, что я сделала платье; ну,
опять ничего - согласился: видит, что я говорю пр