ь был, тетушка, - произнес Павел.
Перепетуя Петровна, наконец, заметила племянника.
- Что, батюшка, - сказала она, - уморил матушку-то? Дождался этакого
счастия? Смотри, каким франтом, модный какой!.. На какой радости-то?.. Что
мать-то умирает, что ли?
Павел не смел объявить тетке, что он едет в собрание. Но Перепетуя
Петровна сама догадалась.
- На бал, что ли, они куда едут праздновать кончину матери? - спросила
она, обращаясь к ключнице.
Марфа молчала.
- На бал, что ли, едете с супругой-то? - продолжала она, обращаясь к
Павлу.
- Нас звали, тетушка, на дворянский бал.
- Да что, Павел Васильич, с ума, что ли, вы сошли, помешались, что ли,
вы совсем с своей благоверной-то? Царица небесная! Не позволю вам этого
сделать, не позволю срамить вам нашего семейства! Извольте сейчас
раздеваться и остаться при матери, и жену не пускайте. Что такое? На что это
похоже? Вы, пожалуй, и на похороны-то цыганский табор приведете - цыгане
этакие... фигуранты! Только по балам ездить! Проюрдонитесь еще, по миру
пойдете! Много отвалили за женушкой-то? В кулаке, я думаю, все приданое
унесешь! Не смейте, сударь, ездить!
Старуха в это время застонала.
- Матушка моя! Голубушка! И ты мучишься - как не мучиться, видя этакую
неблагодарность и бесстыдство! Мое не такое здоровье, да и то в груди
закололо.
В это время в комнату вошла совсем одетая Юлия. Увидев тетку, она
нахмурила брови и даже не поклонилась ей, но обратилась к мужу.
- Что ж? Поедем, пора!
Павел решительно не знал, что делать. Перепетуя Петровна вся вспыхнула.
- Нет, не пора и не может быть пора, потому что у него мать умирает.
Юлия сделала гримасу и продолжала натягивать французские перчатки.
- Велите подавать лошадей, - сказала она стоявшей тут горничной.
- Велите отложить лошадей, - перебила Перепетуя Петровна, поднимаясь со
стула и придя в совершенный азарт. - Павел Васильич! Что ж вы молчите?
Велите сейчас отложить лошадей. Останьтесь дома и оставьте и ее: она не
смеет против вашего желания делать!
Юлия взглянула на Перепетую Петровну и залилась самым обидным смехом.
- Что, ваша тетка, верно, сумасшедшая? - спросила она Павла.
Перепетуя Петровна, не слишком осторожная в собственных выражениях, не
любила, впрочем, чтоб ей говорили дерзости.
- Нет, я не сумасшедшая, а сумасшедшие-то вы с муженьком! Как вы смели
мне это сказать? Я, сударыня, дворянка... почище вас: я не выходила в одной
рубашке замуж... не командовала своим мужем. Я не позволю ругаться нашим
семейством, которое вас облагодетельствовало, - нищая этакая! Как вы
осмелились сказать мне это? Не смей ехать! Говорят тебе, Павел, не смей
ехать! Командирша какая!.. Много ли лошадей-то привели? Клячи не дали.
Франтить, туда же! Слава богу, приютили под кровлю, кормят... так нет еще...
Юлия сначала с презрением улыбалась; потом в лице ее появились какие-то
кислые гримасы, и при последних словах Перепетуи Петровны она решительно не
в состоянии была себя выдержать и, проговоря: "Сама дура!", - вышла в
угольную, упала на кресла и принялась рыдать, выгибаясь всем телом. Павел
бросился к жене и стал даже перед нею на колени, но она толкнула его так
сильно, что он едва устоял на месте. Перепетуя Петровна, стоя в дверях,
продолжала кричать:
- Вишь, как кобенится, вишь
Перепетуя Петровна, наконец, заметила племянника.
- Что, батюшка, - сказала она, - уморил матушку-то? Дождался этакого
счастия? Смотри, каким франтом, модный какой!.. На какой радости-то?.. Что
мать-то умирает, что ли?
Павел не смел объявить тетке, что он едет в собрание. Но Перепетуя
Петровна сама догадалась.
- На бал, что ли, они куда едут праздновать кончину матери? - спросила
она, обращаясь к ключнице.
Марфа молчала.
- На бал, что ли, едете с супругой-то? - продолжала она, обращаясь к
Павлу.
- Нас звали, тетушка, на дворянский бал.
- Да что, Павел Васильич, с ума, что ли, вы сошли, помешались, что ли,
вы совсем с своей благоверной-то? Царица небесная! Не позволю вам этого
сделать, не позволю срамить вам нашего семейства! Извольте сейчас
раздеваться и остаться при матери, и жену не пускайте. Что такое? На что это
похоже? Вы, пожалуй, и на похороны-то цыганский табор приведете - цыгане
этакие... фигуранты! Только по балам ездить! Проюрдонитесь еще, по миру
пойдете! Много отвалили за женушкой-то? В кулаке, я думаю, все приданое
унесешь! Не смейте, сударь, ездить!
Старуха в это время застонала.
- Матушка моя! Голубушка! И ты мучишься - как не мучиться, видя этакую
неблагодарность и бесстыдство! Мое не такое здоровье, да и то в груди
закололо.
В это время в комнату вошла совсем одетая Юлия. Увидев тетку, она
нахмурила брови и даже не поклонилась ей, но обратилась к мужу.
- Что ж? Поедем, пора!
Павел решительно не знал, что делать. Перепетуя Петровна вся вспыхнула.
- Нет, не пора и не может быть пора, потому что у него мать умирает.
Юлия сделала гримасу и продолжала натягивать французские перчатки.
- Велите подавать лошадей, - сказала она стоявшей тут горничной.
- Велите отложить лошадей, - перебила Перепетуя Петровна, поднимаясь со
стула и придя в совершенный азарт. - Павел Васильич! Что ж вы молчите?
Велите сейчас отложить лошадей. Останьтесь дома и оставьте и ее: она не
смеет против вашего желания делать!
Юлия взглянула на Перепетую Петровну и залилась самым обидным смехом.
- Что, ваша тетка, верно, сумасшедшая? - спросила она Павла.
Перепетуя Петровна, не слишком осторожная в собственных выражениях, не
любила, впрочем, чтоб ей говорили дерзости.
- Нет, я не сумасшедшая, а сумасшедшие-то вы с муженьком! Как вы смели
мне это сказать? Я, сударыня, дворянка... почище вас: я не выходила в одной
рубашке замуж... не командовала своим мужем. Я не позволю ругаться нашим
семейством, которое вас облагодетельствовало, - нищая этакая! Как вы
осмелились сказать мне это? Не смей ехать! Говорят тебе, Павел, не смей
ехать! Командирша какая!.. Много ли лошадей-то привели? Клячи не дали.
Франтить, туда же! Слава богу, приютили под кровлю, кормят... так нет еще...
Юлия сначала с презрением улыбалась; потом в лице ее появились какие-то
кислые гримасы, и при последних словах Перепетуи Петровны она решительно не
в состоянии была себя выдержать и, проговоря: "Сама дура!", - вышла в
угольную, упала на кресла и принялась рыдать, выгибаясь всем телом. Павел
бросился к жене и стал даже перед нею на колени, но она толкнула его так
сильно, что он едва устоял на месте. Перепетуя Петровна, стоя в дверях,
продолжала кричать:
- Вишь, как кобенится, вишь