ут, к слову конечно,
спрашивала, каково поживают и молодые. Палашка обыкновенно на вопрос
Перепетуи Петровны сначала отвечала, что все - слава богу! - хорошо, а уж
после кой-что и порасскажет. Из рассказов ее Перепетуя Петровна узнала, что
Владимир Андреич по сю пору еще ничего не дал за дочкою; что в приданое
приведен только всего один Спиридон Спиридоныч, и тот ничего не может
делать, только разве пыль со столов сотрет да подсвечники вычистит, а то все
лежит на печи, но хвастун большой руки; что даже гардероба очень мало дано -
всего четыре шелковые платья, а из белья так - самая малость. Хозяйством
молодая барыня ничего не занимается, даже стол приказывает сам Павел
Васильич, а она все для себя изволит делать наряды, этта на днях отдала
одной портнихе триста рублей; что молодые почивают в разных комнатах: Юлия
Владимировна взяла себе кабинет Павла Васильича и все окошки обвешала
тонкой-претонкой кисеей, а барин почивает в угольной, днем же постель
убирается; что у них часто бывают гости, особенно Бахтиаров, что и сами они
часто ездят по гостям, - Павлу Васильичу иногда и не хочется, так Юлия
Владимировна сейчас изволит закричать, расплачутся и в истерику впадут.
Слушая эти рассказы, Перепетуя Петровна обыкновенно приговаривала: "Так ему,
дураку, и надобно, - еще по щекам будет бить; как бы родство-то свое больше
уважал да почитал, так бы не то и было!"
Вечером накануне Нового года Павел сидел в комнате у матери. Старуха
целую осень заметно слабела, а этот день с нею повторился параличный
припадок; послали за доктором, который поставил ей около десятка горчичников
и обещался ночью еще раз заехать. Видно было, что он даже опасался за жизнь
больной, которая была в совершенном беспамятстве и никого не узнавала. Павел
послал сказать Перепетуе Петровне и отправил нарочного к сестре. Несмотря на
болезнь матери, Юлии Владимировны не было дома - она находилась у модистки,
где делалось для нее новое платье, в котором она должна была явиться на бал
в дворянское собрание. Павел был худ и бледен. Видно, золотое время для
новобрачных не слишком-то счастливо прошло для него. Он сидел около больной
и держал ее за руку; ключница Марфа стояла в ногах, пригорюнившись, и
вздыхала; молодая горничная девка приготовляла новый горчичник, перемарав в
нем руки и лицо. Приехала Юлия Владимировна в сопровождении гризетки,
бережно несшей новое платье. Сначала она прошла в свой кабинет, или, как она
его называла, будуар, и еще раз начала примеривать обнову. Платье сидело
необыкновенно ловко. Юлия Владимировна с полчаса любовалась пред большим
зеркалом своим платьем и собой; она оглядывала себя во всевозможных
положениях - и спереди, и с боков, и загибала даже голову, чтобы взглянуть
на свою турнюру, и потом подвигала стул и садилась, чтоб видеть, каково
будет платье, когда она сядет. Платье было отличное. Переодевшись, Юлия
Владимировна вошла в комнату больной.
- Что ж вы не сбираетесь? По сю пору не бриты, - сказала она, даже не
поздоровавшись с мужем.
- Я сегодня не могу ехать, Юлия, - проговорил Павел.
- Вот прекрасно! Вот хорошо! - вскрикнула Юлия каким-то неприятно
звонким голосом. - Зачем же я платье делала? Зачем вы это меня дурачите?
- Вы видите, матушка умирает.
- Скажите, пожалуйста, что выдумал! Во-первых, матушка не умирает, а
об
спрашивала, каково поживают и молодые. Палашка обыкновенно на вопрос
Перепетуи Петровны сначала отвечала, что все - слава богу! - хорошо, а уж
после кой-что и порасскажет. Из рассказов ее Перепетуя Петровна узнала, что
Владимир Андреич по сю пору еще ничего не дал за дочкою; что в приданое
приведен только всего один Спиридон Спиридоныч, и тот ничего не может
делать, только разве пыль со столов сотрет да подсвечники вычистит, а то все
лежит на печи, но хвастун большой руки; что даже гардероба очень мало дано -
всего четыре шелковые платья, а из белья так - самая малость. Хозяйством
молодая барыня ничего не занимается, даже стол приказывает сам Павел
Васильич, а она все для себя изволит делать наряды, этта на днях отдала
одной портнихе триста рублей; что молодые почивают в разных комнатах: Юлия
Владимировна взяла себе кабинет Павла Васильича и все окошки обвешала
тонкой-претонкой кисеей, а барин почивает в угольной, днем же постель
убирается; что у них часто бывают гости, особенно Бахтиаров, что и сами они
часто ездят по гостям, - Павлу Васильичу иногда и не хочется, так Юлия
Владимировна сейчас изволит закричать, расплачутся и в истерику впадут.
Слушая эти рассказы, Перепетуя Петровна обыкновенно приговаривала: "Так ему,
дураку, и надобно, - еще по щекам будет бить; как бы родство-то свое больше
уважал да почитал, так бы не то и было!"
Вечером накануне Нового года Павел сидел в комнате у матери. Старуха
целую осень заметно слабела, а этот день с нею повторился параличный
припадок; послали за доктором, который поставил ей около десятка горчичников
и обещался ночью еще раз заехать. Видно было, что он даже опасался за жизнь
больной, которая была в совершенном беспамятстве и никого не узнавала. Павел
послал сказать Перепетуе Петровне и отправил нарочного к сестре. Несмотря на
болезнь матери, Юлии Владимировны не было дома - она находилась у модистки,
где делалось для нее новое платье, в котором она должна была явиться на бал
в дворянское собрание. Павел был худ и бледен. Видно, золотое время для
новобрачных не слишком-то счастливо прошло для него. Он сидел около больной
и держал ее за руку; ключница Марфа стояла в ногах, пригорюнившись, и
вздыхала; молодая горничная девка приготовляла новый горчичник, перемарав в
нем руки и лицо. Приехала Юлия Владимировна в сопровождении гризетки,
бережно несшей новое платье. Сначала она прошла в свой кабинет, или, как она
его называла, будуар, и еще раз начала примеривать обнову. Платье сидело
необыкновенно ловко. Юлия Владимировна с полчаса любовалась пред большим
зеркалом своим платьем и собой; она оглядывала себя во всевозможных
положениях - и спереди, и с боков, и загибала даже голову, чтобы взглянуть
на свою турнюру, и потом подвигала стул и садилась, чтоб видеть, каково
будет платье, когда она сядет. Платье было отличное. Переодевшись, Юлия
Владимировна вошла в комнату больной.
- Что ж вы не сбираетесь? По сю пору не бриты, - сказала она, даже не
поздоровавшись с мужем.
- Я сегодня не могу ехать, Юлия, - проговорил Павел.
- Вот прекрасно! Вот хорошо! - вскрикнула Юлия каким-то неприятно
звонким голосом. - Зачем же я платье делала? Зачем вы это меня дурачите?
- Вы видите, матушка умирает.
- Скажите, пожалуйста, что выдумал! Во-первых, матушка не умирает, а
об