ничных: одна за то, что измят был
блондовый чепец, а другая - другая даже и не знала за что, но только дала
своей femme de chambre* урок... Павел, кажется, совсем растерялся; как бы не
понимая ничего, он переходил беспрестанно из комнаты матери в свой кабинет,
глядел с четверть часа в окошко на улицу, где, впрочем, ничего не было
замечательного, кроме какого-то маленького мальчишки, ходившего босыми
ногами по луже. Отошедши от окна, он ложился на кровать, вздыхал и наконец,
затворясь в своей комнате, молился.
______________
* горничной (франц.).
Часа за два до венчания Павел вспомнил, что он не видал еще своего
шафера Масурова, хоть и писал к нему. Очень естественно, что зять, по своей
ветрености, забудет и не приедет! Он послал за ним лошадь. Через четверть
часа кучер явился и объявил, что он объехал весь город, но Масурова не мог
отыскать нигде. Что было делать? Приехали Перепетуя Петровна и Феоктиста
Саввишна, приехал, наконец, посаженый отец - шафер не являлся. Тетка и сваха
были просто в отчаянии. Перепетуя Петровна, несмотря на свою привязанность к
Масурову, назвала его в присутствии постороннего человека мерзавцем, а сосед
пожал плечами. Но времени терять невозможно было; надобно было ехать. Павел,
одетый в новый фрак, цветом аделаид, в белом жилете-пике и белом галстуке,
который, между нами сказать, к нему очень не шел, начал принимать
благословения сначала от матери, посаженого отца, а потом и от тетки.
Плач и вопль снова начались; старуха была очень дурна; посаженый отец
со слезами вспомнил Василья Петровича, благословил Павла, поцеловал его и
пожелал ему жить в счастии и нажить кучу детей, и потом понюхал табаку,
посмотрел на часы и взялся за шляпу. Перепетуя Петровна, проплакавшись и
осушивши батистовым платком слезы, начала так:
- Ну, Павел Васильич, дай тебе бог счастия, дай бог, чтобы твоя будущая
жена была тебе и нам на утешение. Нас тоже не забывай: мы тебе не чужие, а
родные. Можно сказать, что все мы живем в тебя; конечно, супружество - дело
великое, хоть сама и не испытала, а понимаю: тут иной человек, иные и мысли.
Ну, с богом, тронемтесь.
Павел, накинувши шинель, сел в свой фаэтон. Пара вороных жеребцов
дружно подхватила его от подъезда, так что у Константина едва удержалась
круглая шляпа; и весь поезд двинулся к церкви ни шибко, ни тихо, но как
следует свадебному дворянскому поезду.
С большею торжественностию и в лучшем порядке шли предсвадебные сцены в
доме Кураевых. Избранный в шаферы Петруша Масляников давно уже был в зале и
наивно рассказывал барону Клукштук, супругу почетной дамы, что он не бывал
еще ни на одной свадьбе и даже венчание видел только один раз, когда женился
его лакей. Невесту одевали. При туалете ее присутствовали: почетная дама,
троюродная сестра Владимира Андреича, очень обижавшаяся тем, что не получила
никакой должности в свадебной церемонии, Наденька, которая, как известно,
была обязана подать сестре крест и серьги, и еще три девицы, из коих две
были дочери троюродной сестры Кураева. Юлия была вся в слезах до такой
степени, что ее несколько раз принимались утирать мокрым полотенцем и все
убеждали не плакать, потому что будут очень красны глаза.
Марья Ивановна сидела в гостиной на диване и тоже плакала, взглядывая
по временам на Владимира Андреича, ходившего с заложенными на спину руками
взад и в
блондовый чепец, а другая - другая даже и не знала за что, но только дала
своей femme de chambre* урок... Павел, кажется, совсем растерялся; как бы не
понимая ничего, он переходил беспрестанно из комнаты матери в свой кабинет,
глядел с четверть часа в окошко на улицу, где, впрочем, ничего не было
замечательного, кроме какого-то маленького мальчишки, ходившего босыми
ногами по луже. Отошедши от окна, он ложился на кровать, вздыхал и наконец,
затворясь в своей комнате, молился.
______________
* горничной (франц.).
Часа за два до венчания Павел вспомнил, что он не видал еще своего
шафера Масурова, хоть и писал к нему. Очень естественно, что зять, по своей
ветрености, забудет и не приедет! Он послал за ним лошадь. Через четверть
часа кучер явился и объявил, что он объехал весь город, но Масурова не мог
отыскать нигде. Что было делать? Приехали Перепетуя Петровна и Феоктиста
Саввишна, приехал, наконец, посаженый отец - шафер не являлся. Тетка и сваха
были просто в отчаянии. Перепетуя Петровна, несмотря на свою привязанность к
Масурову, назвала его в присутствии постороннего человека мерзавцем, а сосед
пожал плечами. Но времени терять невозможно было; надобно было ехать. Павел,
одетый в новый фрак, цветом аделаид, в белом жилете-пике и белом галстуке,
который, между нами сказать, к нему очень не шел, начал принимать
благословения сначала от матери, посаженого отца, а потом и от тетки.
Плач и вопль снова начались; старуха была очень дурна; посаженый отец
со слезами вспомнил Василья Петровича, благословил Павла, поцеловал его и
пожелал ему жить в счастии и нажить кучу детей, и потом понюхал табаку,
посмотрел на часы и взялся за шляпу. Перепетуя Петровна, проплакавшись и
осушивши батистовым платком слезы, начала так:
- Ну, Павел Васильич, дай тебе бог счастия, дай бог, чтобы твоя будущая
жена была тебе и нам на утешение. Нас тоже не забывай: мы тебе не чужие, а
родные. Можно сказать, что все мы живем в тебя; конечно, супружество - дело
великое, хоть сама и не испытала, а понимаю: тут иной человек, иные и мысли.
Ну, с богом, тронемтесь.
Павел, накинувши шинель, сел в свой фаэтон. Пара вороных жеребцов
дружно подхватила его от подъезда, так что у Константина едва удержалась
круглая шляпа; и весь поезд двинулся к церкви ни шибко, ни тихо, но как
следует свадебному дворянскому поезду.
С большею торжественностию и в лучшем порядке шли предсвадебные сцены в
доме Кураевых. Избранный в шаферы Петруша Масляников давно уже был в зале и
наивно рассказывал барону Клукштук, супругу почетной дамы, что он не бывал
еще ни на одной свадьбе и даже венчание видел только один раз, когда женился
его лакей. Невесту одевали. При туалете ее присутствовали: почетная дама,
троюродная сестра Владимира Андреича, очень обижавшаяся тем, что не получила
никакой должности в свадебной церемонии, Наденька, которая, как известно,
была обязана подать сестре крест и серьги, и еще три девицы, из коих две
были дочери троюродной сестры Кураева. Юлия была вся в слезах до такой
степени, что ее несколько раз принимались утирать мокрым полотенцем и все
убеждали не плакать, потому что будут очень красны глаза.
Марья Ивановна сидела в гостиной на диване и тоже плакала, взглядывая
по временам на Владимира Андреича, ходившего с заложенными на спину руками
взад и в