здил по лавкам и по мастеровым, исполняя
поручения, которые давал ему каждое утро Владимир Андреич. Сам Кураев был
решительно в это время полководец: он ездил сам, посылал Павла, посылал
жену, Наденьку в людей - и все это делал, впрочем, для Павла, то есть на его
деньги. Менее всех принимала участия во всех хлопотах сама невеста. Она
обыкновенно, встав поутру, завивала с полчаса свои волосы в папильотки, во
время, кофе припекала их, а часу в первом, приведя в окончание свой туалет,
выходила в гостиную, где принимала поздравления, здоровалась и прощалась с
женихом, появлявшимся на несколько минут; после обеда она обыкновенно
уходила к себе в комнату и не выходила оттуда до тех нор, покуда не вызывали
ее внимательные родители, очень прилежно следившие за нею. Бедная Юлия! В
настоящее время она одна переживала драму, она одна страдала, всем было
хорошо, все делали, что им хотелось, и были довольны собою. Владимир Андреич
был счастлив, потому что пристроивал дочь, обделывал довольно трудное дело и
только силою характера преоборал препятствия и утонченностию ума
заинтриговывал зятя, Марья Ивановна наслаждалась тем, что Владимир Андреич,
занятый хлопотами, не кричал на нее. Ей, впрочем, было иногда жаль Юлии, но,
по размышлении, она постоянно доходила до той мысли, что часто и по страсти
женившиеся живут, как кошка с собакой. Перепетуя Петровна сделалась похожа
на индийского петуха, растопырившего крылья. Она начала ходить подняв
голову, в необыкновенно накрахмаленных юбках, и неизвестно для чего
принялась говорить в нос. Внимание Кураевых сильно развило в ней важность.
"Эта подлая семейка так обошла ее, - говорила она впоследствии, - что ей
даже не пришло в голову спросить племянника, дают ли что-нибудь за
невестой". Феоктиста Саввишна была тоже очень счастлива. Она до того
говорила со всяким встречным и поперечным о свадьбе, ею устроенной, что
решительно потеряла голос. Про жениха и говорить нечего: неопытный,
доверчивый, увлеченный первою еще страстью к женщине, Павел ожидал, что вот
так и окунется в море блаженства, не видел и не понимал, что невеста почти
не может его равнодушно видеть. Хитрый Владимир Андреич беспрестанно ему
твердил, что Юлия чрезвычайно скромна и никогда не выражает того, что
чувствует. Наденька более всех обнаруживала участия к положению сестры, но,
впрочем, и та часто увлекалась мечтою о грядущем бале и об обещанном новом
бальном платье. Юлия же оставалась постоянно грустною. Боже мой! Такую ли
думала она составить партию? Она думала, что непременно выйдет за
какого-нибудь гвардейского офицера, который увезет ее в Петербург, и она
будет гулять с ним по Невскому проспекту, блистать в высшем свете, будет
представлена ко двору, сделается статс-дамой. И что же вместо этих роскошных
мечтаний давала ей горькая существенность: всю жизнь прожить в губернском
городе, и добро бы еще женою какого-нибудь ловкого богатого человека, а то
выйти за тюфяка, с которым даже стыдно в люди показаться. Сверх того,
сердце... читателю уже известно, что сердце Юлии не было свободно и
принадлежало жестокому, но все-таки интересному Бахтиарову. Размышляя таким
образом, она начинала чувствовать к жениху еще более неприязненное чувство.
"Урод этакой! Тюфяк!" - шептала она сама с собою и начинала с досады
плакать. Чтобы изб
поручения, которые давал ему каждое утро Владимир Андреич. Сам Кураев был
решительно в это время полководец: он ездил сам, посылал Павла, посылал
жену, Наденьку в людей - и все это делал, впрочем, для Павла, то есть на его
деньги. Менее всех принимала участия во всех хлопотах сама невеста. Она
обыкновенно, встав поутру, завивала с полчаса свои волосы в папильотки, во
время, кофе припекала их, а часу в первом, приведя в окончание свой туалет,
выходила в гостиную, где принимала поздравления, здоровалась и прощалась с
женихом, появлявшимся на несколько минут; после обеда она обыкновенно
уходила к себе в комнату и не выходила оттуда до тех нор, покуда не вызывали
ее внимательные родители, очень прилежно следившие за нею. Бедная Юлия! В
настоящее время она одна переживала драму, она одна страдала, всем было
хорошо, все делали, что им хотелось, и были довольны собою. Владимир Андреич
был счастлив, потому что пристроивал дочь, обделывал довольно трудное дело и
только силою характера преоборал препятствия и утонченностию ума
заинтриговывал зятя, Марья Ивановна наслаждалась тем, что Владимир Андреич,
занятый хлопотами, не кричал на нее. Ей, впрочем, было иногда жаль Юлии, но,
по размышлении, она постоянно доходила до той мысли, что часто и по страсти
женившиеся живут, как кошка с собакой. Перепетуя Петровна сделалась похожа
на индийского петуха, растопырившего крылья. Она начала ходить подняв
голову, в необыкновенно накрахмаленных юбках, и неизвестно для чего
принялась говорить в нос. Внимание Кураевых сильно развило в ней важность.
"Эта подлая семейка так обошла ее, - говорила она впоследствии, - что ей
даже не пришло в голову спросить племянника, дают ли что-нибудь за
невестой". Феоктиста Саввишна была тоже очень счастлива. Она до того
говорила со всяким встречным и поперечным о свадьбе, ею устроенной, что
решительно потеряла голос. Про жениха и говорить нечего: неопытный,
доверчивый, увлеченный первою еще страстью к женщине, Павел ожидал, что вот
так и окунется в море блаженства, не видел и не понимал, что невеста почти
не может его равнодушно видеть. Хитрый Владимир Андреич беспрестанно ему
твердил, что Юлия чрезвычайно скромна и никогда не выражает того, что
чувствует. Наденька более всех обнаруживала участия к положению сестры, но,
впрочем, и та часто увлекалась мечтою о грядущем бале и об обещанном новом
бальном платье. Юлия же оставалась постоянно грустною. Боже мой! Такую ли
думала она составить партию? Она думала, что непременно выйдет за
какого-нибудь гвардейского офицера, который увезет ее в Петербург, и она
будет гулять с ним по Невскому проспекту, блистать в высшем свете, будет
представлена ко двору, сделается статс-дамой. И что же вместо этих роскошных
мечтаний давала ей горькая существенность: всю жизнь прожить в губернском
городе, и добро бы еще женою какого-нибудь ловкого богатого человека, а то
выйти за тюфяка, с которым даже стыдно в люди показаться. Сверх того,
сердце... читателю уже известно, что сердце Юлии не было свободно и
принадлежало жестокому, но все-таки интересному Бахтиарову. Размышляя таким
образом, она начинала чувствовать к жениху еще более неприязненное чувство.
"Урод этакой! Тюфяк!" - шептала она сама с собою и начинала с досады
плакать. Чтобы изб