вах его весь
вспыхнул.
- Через Феоктисту Саввишну, - продолжал Владимир Андреич, - угодно было
вам сделать нам честь... искать руки нашей старшей дочери.
- Я был бы очень счастлив... - проговорил, наконец, Павел.
- Очень верю и благодарю вас за это, - возразил Владимир Андреич, - но
позвольте мне с вами говорить откровенно: участь ваша совершенно зависит от
выбора дочери, которой волю мы не смеем стеснять. Очень естественно, и в чем
я даже почти уверен, что она, руководствуясь своим сердцем, согласна. Но мы,
старики-родители, на эти вещи смотрим иначе: во-первых, нам кажется, что
дочь наша еще молода, нам как-то страшно отпустить ее в чужие руки, и очень
натурально, что нас беспокоит, как она будет жить? Любовь - сама по себе, а
средства жизненные - сами по себе, и поэтому, изъявляя наше согласие, нам,
по крайней мере для собственного спокойствия, хотелось бы знать, что она,
будучи награждена от нас по нашим силам, идет тоже не на бедность; и потому
позвольте узнать ваше состояние?
- У меня пятьдесят душ.
- Чистые?
- Чистые-с.
- И деньги есть?
- Есть небольшие.
- Примерно - сколько?
- Тысяч пять.
- Стало быть, после старика-батюшки ничего еще не продано, не заложено
и не истрачено?
- Нет, ничего-с.
- Благодарю вас за откровенность; я, признаться сказать... вы извините
меня; теперь, конечно, прошлое дело, - я, признаться, как-то не решался...
мало даже советовал... но, заметя ее собственное желание... счел себя не
вправе противоречить; голос ее сердца в этом случае старше всех... у нее
были прежде, даже и теперь много есть женихов - очень настоятельных
искателей; но что ж делать? не нравятся... Так богу угодно... Родством своим
я могу похвастать: вот вы, когда войдете в наше семейство, увидите сами, и
надеюсь, что вы любовию своею и уважением вознаградите нас за нашу в этом
случае жертву... Сейчас я приглашу жену... Марья Ивановна!
Марья Ивановна вошла и, жеманно поклонившись Павлу, села на ближайшее
кресло.
- Павел Васильич, - начал Кураев, - делает честь нашему семейству и
просит руки Юлии. Я говорил им, что это зависит от нее самой.
- Конечно, это зависит совершенно от ее желания, - отвечала Марья
Ивановна.
- Нынче на брак, - подхватил Владимир Андреич, - не так уже смотрят,
как прежде: тогда, бывало, невест и связанных венчали. Мы это себе уж не
позволим сделать.
- Как можно? Мы этого никогда не позволим себе сделать, - подтвердила
Марья Ивановна.
- Позовите же Юлию.
Марья Ивановна вышла и скоро возвратилась с Юлиею.
- Подойди сюда поближе, Джули, - начал Владимир Андреич. - Павел
Васильевич делает тебе честь и просит твоей руки, на что ты вчерашний день
некоторым образом и изъявила уже твое согласие. Повтори теперь твои слова.
Юлия, с бледным лицом, с висящими на ресницах слезами, тихо
проговорила:
- Я согласна.
Павел, кажется, ничего не слышал, ничего не понимал; он стоял,
потупившись, как бы не смея ни на кого взглянуть, и только опомнился, когда
Владимир Андреич сказал ему, подавая руку дочери:
- Примите, Павел Васильич, и, как водится, поцелуйте.
Бешметев схватил руку и поцеловал. Он чувствовал, как рука невесты
дрожала в его руке, и, взглянув, наконец, на нее, увидел на глазах ее слезы!
Как хороша показалась она ему с своим печальным лицом! К
вспыхнул.
- Через Феоктисту Саввишну, - продолжал Владимир Андреич, - угодно было
вам сделать нам честь... искать руки нашей старшей дочери.
- Я был бы очень счастлив... - проговорил, наконец, Павел.
- Очень верю и благодарю вас за это, - возразил Владимир Андреич, - но
позвольте мне с вами говорить откровенно: участь ваша совершенно зависит от
выбора дочери, которой волю мы не смеем стеснять. Очень естественно, и в чем
я даже почти уверен, что она, руководствуясь своим сердцем, согласна. Но мы,
старики-родители, на эти вещи смотрим иначе: во-первых, нам кажется, что
дочь наша еще молода, нам как-то страшно отпустить ее в чужие руки, и очень
натурально, что нас беспокоит, как она будет жить? Любовь - сама по себе, а
средства жизненные - сами по себе, и поэтому, изъявляя наше согласие, нам,
по крайней мере для собственного спокойствия, хотелось бы знать, что она,
будучи награждена от нас по нашим силам, идет тоже не на бедность; и потому
позвольте узнать ваше состояние?
- У меня пятьдесят душ.
- Чистые?
- Чистые-с.
- И деньги есть?
- Есть небольшие.
- Примерно - сколько?
- Тысяч пять.
- Стало быть, после старика-батюшки ничего еще не продано, не заложено
и не истрачено?
- Нет, ничего-с.
- Благодарю вас за откровенность; я, признаться сказать... вы извините
меня; теперь, конечно, прошлое дело, - я, признаться, как-то не решался...
мало даже советовал... но, заметя ее собственное желание... счел себя не
вправе противоречить; голос ее сердца в этом случае старше всех... у нее
были прежде, даже и теперь много есть женихов - очень настоятельных
искателей; но что ж делать? не нравятся... Так богу угодно... Родством своим
я могу похвастать: вот вы, когда войдете в наше семейство, увидите сами, и
надеюсь, что вы любовию своею и уважением вознаградите нас за нашу в этом
случае жертву... Сейчас я приглашу жену... Марья Ивановна!
Марья Ивановна вошла и, жеманно поклонившись Павлу, села на ближайшее
кресло.
- Павел Васильич, - начал Кураев, - делает честь нашему семейству и
просит руки Юлии. Я говорил им, что это зависит от нее самой.
- Конечно, это зависит совершенно от ее желания, - отвечала Марья
Ивановна.
- Нынче на брак, - подхватил Владимир Андреич, - не так уже смотрят,
как прежде: тогда, бывало, невест и связанных венчали. Мы это себе уж не
позволим сделать.
- Как можно? Мы этого никогда не позволим себе сделать, - подтвердила
Марья Ивановна.
- Позовите же Юлию.
Марья Ивановна вышла и скоро возвратилась с Юлиею.
- Подойди сюда поближе, Джули, - начал Владимир Андреич. - Павел
Васильевич делает тебе честь и просит твоей руки, на что ты вчерашний день
некоторым образом и изъявила уже твое согласие. Повтори теперь твои слова.
Юлия, с бледным лицом, с висящими на ресницах слезами, тихо
проговорила:
- Я согласна.
Павел, кажется, ничего не слышал, ничего не понимал; он стоял,
потупившись, как бы не смея ни на кого взглянуть, и только опомнился, когда
Владимир Андреич сказал ему, подавая руку дочери:
- Примите, Павел Васильич, и, как водится, поцелуйте.
Бешметев схватил руку и поцеловал. Он чувствовал, как рука невесты
дрожала в его руке, и, взглянув, наконец, на нее, увидел на глазах ее слезы!
Как хороша показалась она ему с своим печальным лицом! К