овых: я стою у окна, он подходит ко мне. "Что вы делаете, говорит, на
что вы смотрите? Не заветные ли вензеля пишете?" А я и говорю: "Да, заветный
вензель". Он говорит: "Напишите при мне". Я думаю, что ж такое? Взяла да и
написала его вензель. Он посмотрел на окошко, сделал, знаешь, эту его
насмешливую гримасу и отошел. Самолюбие у меня вспыхнуло, и с этих же пор я
перестала его замечать. После он очень опять ухаживал: нет, извините, -
теперь пусть поймет, что это значит. Я сделаюсь дамой и решительно не буду
обращать на него внимания. Он, говорят, дам гораздо больше любит.
Сестры несколько минут молчали.
- Где папенька? - спросила, наконец, брюнетка.
- В угольной: сидит с мама.
- Поди, скажи, что я согласна... - произнесла Юлия Владимировна
решительным тоном.
- В самом деле, ma soeur? - спросила та.
- В самом деле.
- Я пойду скажу.
- Поди.
- Ты не шутишь?
- Нет.
Наденька постояла еще несколько минут, ожидая, что не откажется ли
сестра от своего намерения. Но Юлия Владимировна молчала, и Надя вошла в
угольную комнату.
- Сестра согласна, папа, - сказала она, войдя к Владимиру Андреичу.
- И прекрасно! - сказал тот с просветлевшим лицом. - Что ж она сама
нейдет?
- Она там, папа.
Владимир Андреич вошел в кабинет.
- Ну что, Джули?
- Я согласна.
- Поцелуй меня, душа моя... нет, поцелуй три раза... в этих
торжественных случаях целуются по три раза. Ты теперешним своим поступком
очень хорошо зарекомендовала себя: во-первых, ты показала, что ты девушка
умная, потому что понимаешь, что тебе говорят, а во-вторых, своим
повиновением обнаружила доброе и родителям покорное сердце; а из этих данных
наперед можно пророчить, что из тебя выйдет хорошая жена и что ты будешь
счастлива в своей семейной жизни.
Юлия хотела поцеловать руку отца, но Владимир Андреич не позволил этого
сделать и сам поцеловал ее в лоб.
- Ты посиди здесь, а я переговорю с Феоктистой Саввишной.
Сказав это, Владимир Андреич вышел в угольную и снова уселся на диване.
Через четверть часа предстала перед ним и Феоктиста Саввишна.
- Ну что, любезнейшая моя Феоктиста Саввишна? - начал Владимир Андреич.
- Так как вы, я думаю, и сами знаете, что дочери моей, с одной стороны,
торопиться замуж еще нечего: женихов у ней было и будет; но, принимая во
внимание, с другой стороны, что и хорошего человека обегать не следует, а
потому я прошу, не угодно ли будет господину Бешметеву завтрашний день
самому пожаловать к нам для личных объяснений; и я бы ему кое-что сообщил, и
он бы мне объяснил о себе.
- Да верно ли это, батюшка Владимир Андреич? Верно ли это по крайней
мере?
- Почти верно.
- Он, признаться сказать, мало надеется и говорил мне: "Я бы, говорит,
Феоктиста Саввишна, и сам сделал предложение, да сами посудите, я ведь
решительно не знаю, как обо мне разумеют".
- Невеста и все наше семейство разумеют о нем очень хорошо. Вы его
ободрите.
- Можно ли, Владимир Андреич, надежду-то ему подать?
- Даже больше чем надежду. Мы хорошего человека никогда не обегали.
Феоктиста Саввишна была почти в восторге. Она очень хорошо поняла, что
Владимир Андреич делает эту маленькую проволочку так только, для тону, по
своему самолюбивому характеру, и потому, не входя в дальнейшие объяснения,
отправ
что вы смотрите? Не заветные ли вензеля пишете?" А я и говорю: "Да, заветный
вензель". Он говорит: "Напишите при мне". Я думаю, что ж такое? Взяла да и
написала его вензель. Он посмотрел на окошко, сделал, знаешь, эту его
насмешливую гримасу и отошел. Самолюбие у меня вспыхнуло, и с этих же пор я
перестала его замечать. После он очень опять ухаживал: нет, извините, -
теперь пусть поймет, что это значит. Я сделаюсь дамой и решительно не буду
обращать на него внимания. Он, говорят, дам гораздо больше любит.
Сестры несколько минут молчали.
- Где папенька? - спросила, наконец, брюнетка.
- В угольной: сидит с мама.
- Поди, скажи, что я согласна... - произнесла Юлия Владимировна
решительным тоном.
- В самом деле, ma soeur? - спросила та.
- В самом деле.
- Я пойду скажу.
- Поди.
- Ты не шутишь?
- Нет.
Наденька постояла еще несколько минут, ожидая, что не откажется ли
сестра от своего намерения. Но Юлия Владимировна молчала, и Надя вошла в
угольную комнату.
- Сестра согласна, папа, - сказала она, войдя к Владимиру Андреичу.
- И прекрасно! - сказал тот с просветлевшим лицом. - Что ж она сама
нейдет?
- Она там, папа.
Владимир Андреич вошел в кабинет.
- Ну что, Джули?
- Я согласна.
- Поцелуй меня, душа моя... нет, поцелуй три раза... в этих
торжественных случаях целуются по три раза. Ты теперешним своим поступком
очень хорошо зарекомендовала себя: во-первых, ты показала, что ты девушка
умная, потому что понимаешь, что тебе говорят, а во-вторых, своим
повиновением обнаружила доброе и родителям покорное сердце; а из этих данных
наперед можно пророчить, что из тебя выйдет хорошая жена и что ты будешь
счастлива в своей семейной жизни.
Юлия хотела поцеловать руку отца, но Владимир Андреич не позволил этого
сделать и сам поцеловал ее в лоб.
- Ты посиди здесь, а я переговорю с Феоктистой Саввишной.
Сказав это, Владимир Андреич вышел в угольную и снова уселся на диване.
Через четверть часа предстала перед ним и Феоктиста Саввишна.
- Ну что, любезнейшая моя Феоктиста Саввишна? - начал Владимир Андреич.
- Так как вы, я думаю, и сами знаете, что дочери моей, с одной стороны,
торопиться замуж еще нечего: женихов у ней было и будет; но, принимая во
внимание, с другой стороны, что и хорошего человека обегать не следует, а
потому я прошу, не угодно ли будет господину Бешметеву завтрашний день
самому пожаловать к нам для личных объяснений; и я бы ему кое-что сообщил, и
он бы мне объяснил о себе.
- Да верно ли это, батюшка Владимир Андреич? Верно ли это по крайней
мере?
- Почти верно.
- Он, признаться сказать, мало надеется и говорил мне: "Я бы, говорит,
Феоктиста Саввишна, и сам сделал предложение, да сами посудите, я ведь
решительно не знаю, как обо мне разумеют".
- Невеста и все наше семейство разумеют о нем очень хорошо. Вы его
ободрите.
- Можно ли, Владимир Андреич, надежду-то ему подать?
- Даже больше чем надежду. Мы хорошего человека никогда не обегали.
Феоктиста Саввишна была почти в восторге. Она очень хорошо поняла, что
Владимир Андреич делает эту маленькую проволочку так только, для тону, по
своему самолюбивому характеру, и потому, не входя в дальнейшие объяснения,
отправ