аз уведомить, што я, пожеланию вашому, вчерас была у В.А., зделала
предложение насчет вашаго браца к Юли Владимировны, оне поблагородству
собственной души незахотят мне зделать неприятности и непреставять миня
лгуньею прид таким прекрасным семейством, сегодняшнего числа в двенацат
часов поедут кним знакомитца, там они все узнают, принося мое почтение и
цолуя ваших милых детачек остаюсь
покорная к услугам
Феоктиста Панамарева".
- Я тебе все скажу, - начала Лизавета Васильевна. - Вчера мне пришло в
голову попросить Феоктисту Саввишну узнать, как о тебе думают у Кураевых, а
она не только что узнала, но даже сделала предложение, и они, как видишь,
согласны.
Павел все еще не мог прийти в себя.
- Извольте одеваться и ехать: вас ждут, - продолжала Масурова.
- Но это, должно быть, какая-нибудь болтовня, - возразил, наконец,
Бешметев.
- Нечего тут рассуждать, а извольте одеваться и ехать. Константин! Дай
барину одеться.
И Лизавета Васильевна вместе с лакеем начали наряжать брата. Герой мой
как будто был не совсем в своем уме, по крайней мере решительно не имел
ясного сознания и, только одевшись, немного опомнился: уселся на диван и
объявил, что не поедет, потому что Феоктиста Саввишна врунья и что, может
быть, все это вздор. Лизавета Васильевна начала терять надежду; но от свахи
получено было новое, исполненное отчаяния письмо, в котором она заклинала
Павла ехать скорее и умоляла не губить ее. Этот новый толчок и убеждения
Лизаветы Васильевны подействовали на Павла как одуряющее средство: утратив
опять ясное сознание, он сел на дрожки и, не замечая сам того, очутился в
передней Кураевых, а потом объявил свое имя лакею, который и не замедлил
просить его в гостиную.
Простояв несколько минут на одном месте и видя, что уже нет никакой
возможности вернуться назад, Павел быстро пошел по зале; решившись во что бы
то ни стало не конфузиться, и действительно, войдя в гостиную, он довольно
свободно подошел к Кураеву и произнес обычное: "Честь имею представиться".
- Очень приятно, весьма приятно, - перебил Владимир Андреич, взяв гостя
за обе руки, - милости прошу садиться... Сюда, на диван.
Павел сел. Владимир Андреич внимательным взором осмотрел гостя с головы
до ног. Бешметеву начало становиться неловко. Он чувствовал, что ему надобно
было что-нибудь заговорить, но ни одна приличная фраза не приходила ему в
голову.
- Я знал вашего батюшку и матушку, - начал опять Владимир Андреич. -
Мне очень приятно вас видеть у себя в доме. Вы, как слышно, не любитель
общества: сидите больше дома, занимаетесь науками.
- Да, я больше бываю дома, - проговорил, наконец, Павел.
- Это очень похвально... Рассеянные молодые люди как-то бывают
неспособны к семейной жизни: теряются... заматываются... Конечно... кто
говорит? С одной стороны, не должно бегать и людей...
Владимир Андреич остановился с тем, чтобы дать возможность заговорить
своему собеседнику; но Павел молчал.
"Уж чересчур неговорлив: видно, самому придется начать", - подумал
Владимир Андреич и начал:
- Вчерашний день Феоктиста Саввишна...
Здесь опять он замолчал и остановился в ожидании, не перебьет ли его
речь Бешметев; но тот сидел, потупившись, и при последних сло
предложение насчет вашаго браца к Юли Владимировны, оне поблагородству
собственной души незахотят мне зделать неприятности и непреставять миня
лгуньею прид таким прекрасным семейством, сегодняшнего числа в двенацат
часов поедут кним знакомитца, там они все узнают, принося мое почтение и
цолуя ваших милых детачек остаюсь
покорная к услугам
Феоктиста Панамарева".
- Я тебе все скажу, - начала Лизавета Васильевна. - Вчера мне пришло в
голову попросить Феоктисту Саввишну узнать, как о тебе думают у Кураевых, а
она не только что узнала, но даже сделала предложение, и они, как видишь,
согласны.
Павел все еще не мог прийти в себя.
- Извольте одеваться и ехать: вас ждут, - продолжала Масурова.
- Но это, должно быть, какая-нибудь болтовня, - возразил, наконец,
Бешметев.
- Нечего тут рассуждать, а извольте одеваться и ехать. Константин! Дай
барину одеться.
И Лизавета Васильевна вместе с лакеем начали наряжать брата. Герой мой
как будто был не совсем в своем уме, по крайней мере решительно не имел
ясного сознания и, только одевшись, немного опомнился: уселся на диван и
объявил, что не поедет, потому что Феоктиста Саввишна врунья и что, может
быть, все это вздор. Лизавета Васильевна начала терять надежду; но от свахи
получено было новое, исполненное отчаяния письмо, в котором она заклинала
Павла ехать скорее и умоляла не губить ее. Этот новый толчок и убеждения
Лизаветы Васильевны подействовали на Павла как одуряющее средство: утратив
опять ясное сознание, он сел на дрожки и, не замечая сам того, очутился в
передней Кураевых, а потом объявил свое имя лакею, который и не замедлил
просить его в гостиную.
Простояв несколько минут на одном месте и видя, что уже нет никакой
возможности вернуться назад, Павел быстро пошел по зале; решившись во что бы
то ни стало не конфузиться, и действительно, войдя в гостиную, он довольно
свободно подошел к Кураеву и произнес обычное: "Честь имею представиться".
- Очень приятно, весьма приятно, - перебил Владимир Андреич, взяв гостя
за обе руки, - милости прошу садиться... Сюда, на диван.
Павел сел. Владимир Андреич внимательным взором осмотрел гостя с головы
до ног. Бешметеву начало становиться неловко. Он чувствовал, что ему надобно
было что-нибудь заговорить, но ни одна приличная фраза не приходила ему в
голову.
- Я знал вашего батюшку и матушку, - начал опять Владимир Андреич. -
Мне очень приятно вас видеть у себя в доме. Вы, как слышно, не любитель
общества: сидите больше дома, занимаетесь науками.
- Да, я больше бываю дома, - проговорил, наконец, Павел.
- Это очень похвально... Рассеянные молодые люди как-то бывают
неспособны к семейной жизни: теряются... заматываются... Конечно... кто
говорит? С одной стороны, не должно бегать и людей...
Владимир Андреич остановился с тем, чтобы дать возможность заговорить
своему собеседнику; но Павел молчал.
"Уж чересчур неговорлив: видно, самому придется начать", - подумал
Владимир Андреич и начал:
- Вчерашний день Феоктиста Саввишна...
Здесь опять он замолчал и остановился в ожидании, не перебьет ли его
речь Бешметев; но тот сидел, потупившись, и при последних сло