которой она старалась. "Впрочем, бог с ней! - подумала она. - Это происходит
от глупости и молодости: им бы все за богачей выдавай; где же их взять? Для
меня бы все равно сватать; сами виноваты; хороший-то жених спросит и
приданого, а приданое в трубе прогорело, даром что модницы этакие! Вот
посмотрим, сколько отвалят; ан смотришь: старую перину, новый веник да
полтину денег; конечно, тряпок много, да ведь на тряпки-то хорошего человека
не приобретешь". Феоктиста Саввишна много еще думала в этом же роде: в
голове ее проходили довольно серьезные мысли. Так, например: что если нет в
виду хорошего приданого, так девушек не следует по моде и воспитывать, а
главное дело - не нужно учить по-французски: что от этого они только
важничают, а толку нет, и тому подобное.
Но еще более серьезные мысли, как и надобно было ожидать, высказывал
Владимир Андреич в своем совещании с супругою.
- Как ты думаешь, Марья Ивановна? - начал он.
- Я, ей-богу, еще, Владимир Андреич, опомниться не могу. Мне кажется
это даже дерзостью.
- Пустое! Где же тут дерзость?
Марья Ивановна не отвечала.
- Я тебя спрашиваю: где же тут дерзость?
- Конечно, если уж не дерзость, так, сам согласись, странность.
- И странности никакой нет. А это не странность, что у нас имение-то
все с молотка продадут? Это не странность, что я в пятьдесят лет должен
ехать в Петербург - надевать лямку и тереться в частной службе за
какие-нибудь четыре тысячи в год? Это не странность, по-вашему, это не
странность? Понимаете ли вы, что из этого выйдет?
- Я сама знаю, Владимир Андреич, что наше состояние очень расстроено.
- Не расстроено, сударыня, а совсем его нет. Что теперь у нас? Домашняя
рухлядь да экипажи; далеко-то не уедешь. Хорошо, что еще хоть частное место
удастся приятелям выхлопотать, а то хоть по миру ступай; впору с одной-то
возиться. Слава богу, что выискался добрый человек да берет, что называется,
из одного расположения. Нет уж, сударыня, по милости вашей у меня шея-то
болит давно; вам все готово, а я, может быть, целые ночи верчусь, как карась
на горячей сковороде; у меня только и молитвы было, чтобы взял кто-нибудь;
знаешь ли ты, что через месяц мы должны ехать отсюда? Ну, если б еще здесь
оставались, можно бы было погодить, да и то... четыре зимы их вывозили, а
что толку-то? Ездили, ухаживали, обедали, а ни один не присватался;
припомни, сколько было этих франтов-то: Портнов, Караев, Мелуса,
Коваревский, Умнов, Глазопалов, Бахтиаров; а ведь ни одного не умели завлечь
хорошенько; сами виноваты, мне делать нечего, в самого себя уж не влюбишь.
- Конечно... впрочем, все-таки... ты не рассердись, Владимир Андреич, я
говорю это так: все-таки ужасно пожертвовать дочерью...
- Да какой черт ею жертвует? Не в Сибирь ссылают, замуж выдают; она, я
думаю, сама этого желает. Жертвуют ею! В этом деле скорей наш брат жертвует.
Будь у меня состояние, я, может быть, в зятья-то пригнул бы и не такого
человека.
- Да ведь это я так только сказала...
- И так говорить не следует. Надобно ли нам о себе-то подумать?
- Конечно, надобно.
- Наш ведь век еще не определен!
- Конечно, еще не определен: может быть, мы еще долго будем жить.
- То-то и есть: долго жить. Теперь позови-ка Юлию... Я поговорю с ней,
а после и ты ей внуши хорошенько: во-первых, что о
от глупости и молодости: им бы все за богачей выдавай; где же их взять? Для
меня бы все равно сватать; сами виноваты; хороший-то жених спросит и
приданого, а приданое в трубе прогорело, даром что модницы этакие! Вот
посмотрим, сколько отвалят; ан смотришь: старую перину, новый веник да
полтину денег; конечно, тряпок много, да ведь на тряпки-то хорошего человека
не приобретешь". Феоктиста Саввишна много еще думала в этом же роде: в
голове ее проходили довольно серьезные мысли. Так, например: что если нет в
виду хорошего приданого, так девушек не следует по моде и воспитывать, а
главное дело - не нужно учить по-французски: что от этого они только
важничают, а толку нет, и тому подобное.
Но еще более серьезные мысли, как и надобно было ожидать, высказывал
Владимир Андреич в своем совещании с супругою.
- Как ты думаешь, Марья Ивановна? - начал он.
- Я, ей-богу, еще, Владимир Андреич, опомниться не могу. Мне кажется
это даже дерзостью.
- Пустое! Где же тут дерзость?
Марья Ивановна не отвечала.
- Я тебя спрашиваю: где же тут дерзость?
- Конечно, если уж не дерзость, так, сам согласись, странность.
- И странности никакой нет. А это не странность, что у нас имение-то
все с молотка продадут? Это не странность, что я в пятьдесят лет должен
ехать в Петербург - надевать лямку и тереться в частной службе за
какие-нибудь четыре тысячи в год? Это не странность, по-вашему, это не
странность? Понимаете ли вы, что из этого выйдет?
- Я сама знаю, Владимир Андреич, что наше состояние очень расстроено.
- Не расстроено, сударыня, а совсем его нет. Что теперь у нас? Домашняя
рухлядь да экипажи; далеко-то не уедешь. Хорошо, что еще хоть частное место
удастся приятелям выхлопотать, а то хоть по миру ступай; впору с одной-то
возиться. Слава богу, что выискался добрый человек да берет, что называется,
из одного расположения. Нет уж, сударыня, по милости вашей у меня шея-то
болит давно; вам все готово, а я, может быть, целые ночи верчусь, как карась
на горячей сковороде; у меня только и молитвы было, чтобы взял кто-нибудь;
знаешь ли ты, что через месяц мы должны ехать отсюда? Ну, если б еще здесь
оставались, можно бы было погодить, да и то... четыре зимы их вывозили, а
что толку-то? Ездили, ухаживали, обедали, а ни один не присватался;
припомни, сколько было этих франтов-то: Портнов, Караев, Мелуса,
Коваревский, Умнов, Глазопалов, Бахтиаров; а ведь ни одного не умели завлечь
хорошенько; сами виноваты, мне делать нечего, в самого себя уж не влюбишь.
- Конечно... впрочем, все-таки... ты не рассердись, Владимир Андреич, я
говорю это так: все-таки ужасно пожертвовать дочерью...
- Да какой черт ею жертвует? Не в Сибирь ссылают, замуж выдают; она, я
думаю, сама этого желает. Жертвуют ею! В этом деле скорей наш брат жертвует.
Будь у меня состояние, я, может быть, в зятья-то пригнул бы и не такого
человека.
- Да ведь это я так только сказала...
- И так говорить не следует. Надобно ли нам о себе-то подумать?
- Конечно, надобно.
- Наш ведь век еще не определен!
- Конечно, еще не определен: может быть, мы еще долго будем жить.
- То-то и есть: долго жить. Теперь позови-ка Юлию... Я поговорю с ней,
а после и ты ей внуши хорошенько: во-первых, что о