торый, по его словам, был старинный его приятель, видел
ее в собрании и теперь очень желает покороче с ней познакомиться. Лизавете
Васильевне очень неприятно было это посещение, и она решительно сказала
мужу, что больна и не может выйти.
- Бог с тобой, Лиза, ты мне все делаешь напротив; этот ведь совершенно
непохож на других моих приятелей: человек с огромным весом, для детей наших
даже может быть полезен.
Сказав это, Масуров вышел из спальни. Гость и хозяин, кажется, скоро
совершенно забыли о Лизавете Васильевне. Они уселись играть в бостон и
проиграли до вечера. На третий день, когда снова приехал Бахтиаров, Лизавета
Васильевна спросила мужа: долго ли этот человек будет надоедать им?
- Нет, душа моя, - почти закричал Михайло Николаич, - ты хоть зарежь
меня, а мы каждый день будем играть: этакого отличнейшего и благороднейшего
игрока я во всю жизнь не видал.
- Что же вы не играете у него?
- У него невозможно, ей-богу, невозможно: во всем доме переделывают
печи; нам бы все равно.
- Это несносно, Мишель: целый день чужой человек.
- И не говори лучше, Лиза: это невозможно; в чем хочешь приказывай.
- Но как же?
- Душа моя, ангелочек, бога ради, не говори, - произнес Масуров и ушел
проворно.
На четвертый день повторилась та оке сцена. На пятый день Лизавета
Васильевна проснулась бледнее обыкновенного, глаза ее были красны и
распухли. Видно было, что она провела не слишком спокойную ночь. Часу в
двенадцатом приехал Бахтиаров, и Михайло Николаич тотчас уселся с ним за
карты. На этот раз Лизавета Васильевна не сказалась больною: она вышла в
гостиную и довольно сухо поклонилась гостю, проговорившему ей свое сожаление
о ее болезни; в лице Бахтиарова слишком было заметно волнение, и он часто
мешался и даже забывал карты. Что касается до Лизаветы Васильевны, то она
была как будто бы спокойна: работала, занималась с детьми, выходила часто из
комнаты и, по-видимому, решительно не замечала присутствия постороннего
человека; но к концу дня, ссылаясь на головную боль, легла снова в постель.
На следующие дни стали повторяться те же сцены. Павел был всему постоянным
свидетелем. Он очень подозревал, что Бахтиаров неравнодушен к сестре и что
она если и не любит, то когда-то очень любила этого человека: ему очень
хотелось поговорить об этом с нею, но Лизавета Васильевна заметно уклонялась
от искренних разговоров и даже по приезде из собрания перестала говорить с
братом о его собственной любви. Когда начинал Павел думать об отношениях
сестры к Бахтиарову, ему становилось как-то грустно; неприятное предчувствие
западало на сердце; положение его в доме Масуровых начало становиться
неловким. Бахтиаров и Масуров его мало замечали, сестра чуждалась; он
перестал к ним ходить. "Для чего это сестра переменилась ко мне? - часто
думал Павел. - Отчего ж она не скажет мне, если точно любит этого человека?
Но достоин ли он? Он светский человек; он мне не нравится". Павел прощал
сестре чувство любви, но только ему казалось, что избранный ею предмет был
недостоин ее; впрочем, при таких размышлениях Павлу всегда как-то
становилось грустно и неприятно. "Лучше, если бы этого не было, - заключал
он, - и что будет из этой любви?" На последний вопрос Павел боялся отвечать.
Больше всего он сердился на Михайла Николаича. "Этот пустой человек, - думал
он, - решительн
ее в собрании и теперь очень желает покороче с ней познакомиться. Лизавете
Васильевне очень неприятно было это посещение, и она решительно сказала
мужу, что больна и не может выйти.
- Бог с тобой, Лиза, ты мне все делаешь напротив; этот ведь совершенно
непохож на других моих приятелей: человек с огромным весом, для детей наших
даже может быть полезен.
Сказав это, Масуров вышел из спальни. Гость и хозяин, кажется, скоро
совершенно забыли о Лизавете Васильевне. Они уселись играть в бостон и
проиграли до вечера. На третий день, когда снова приехал Бахтиаров, Лизавета
Васильевна спросила мужа: долго ли этот человек будет надоедать им?
- Нет, душа моя, - почти закричал Михайло Николаич, - ты хоть зарежь
меня, а мы каждый день будем играть: этакого отличнейшего и благороднейшего
игрока я во всю жизнь не видал.
- Что же вы не играете у него?
- У него невозможно, ей-богу, невозможно: во всем доме переделывают
печи; нам бы все равно.
- Это несносно, Мишель: целый день чужой человек.
- И не говори лучше, Лиза: это невозможно; в чем хочешь приказывай.
- Но как же?
- Душа моя, ангелочек, бога ради, не говори, - произнес Масуров и ушел
проворно.
На четвертый день повторилась та оке сцена. На пятый день Лизавета
Васильевна проснулась бледнее обыкновенного, глаза ее были красны и
распухли. Видно было, что она провела не слишком спокойную ночь. Часу в
двенадцатом приехал Бахтиаров, и Михайло Николаич тотчас уселся с ним за
карты. На этот раз Лизавета Васильевна не сказалась больною: она вышла в
гостиную и довольно сухо поклонилась гостю, проговорившему ей свое сожаление
о ее болезни; в лице Бахтиарова слишком было заметно волнение, и он часто
мешался и даже забывал карты. Что касается до Лизаветы Васильевны, то она
была как будто бы спокойна: работала, занималась с детьми, выходила часто из
комнаты и, по-видимому, решительно не замечала присутствия постороннего
человека; но к концу дня, ссылаясь на головную боль, легла снова в постель.
На следующие дни стали повторяться те же сцены. Павел был всему постоянным
свидетелем. Он очень подозревал, что Бахтиаров неравнодушен к сестре и что
она если и не любит, то когда-то очень любила этого человека: ему очень
хотелось поговорить об этом с нею, но Лизавета Васильевна заметно уклонялась
от искренних разговоров и даже по приезде из собрания перестала говорить с
братом о его собственной любви. Когда начинал Павел думать об отношениях
сестры к Бахтиарову, ему становилось как-то грустно; неприятное предчувствие
западало на сердце; положение его в доме Масуровых начало становиться
неловким. Бахтиаров и Масуров его мало замечали, сестра чуждалась; он
перестал к ним ходить. "Для чего это сестра переменилась ко мне? - часто
думал Павел. - Отчего ж она не скажет мне, если точно любит этого человека?
Но достоин ли он? Он светский человек; он мне не нравится". Павел прощал
сестре чувство любви, но только ему казалось, что избранный ею предмет был
недостоин ее; впрочем, при таких размышлениях Павлу всегда как-то
становилось грустно и неприятно. "Лучше, если бы этого не было, - заключал
он, - и что будет из этой любви?" На последний вопрос Павел боялся отвечать.
Больше всего он сердился на Михайла Николаича. "Этот пустой человек, - думал
он, - решительн