произнес Павел почти умоляющим голосом.
- Нет, мне нечего ее щадить; она сама себя не щадит, коли так делает; я
говорю, что чувствую. Я было хотела сейчас же ехать к ней, да Михайла
Николаича пожалела, потому что не утерпела бы, при нем же бы все выпечатала.
А ты так съезди, да и поговори ей; просто скажи ей, что если у них еще раз
побывает Бахтиаров, то она мне не племянница. Слышишь?
- Я не поеду, тетушка.
- Как тебе ехать? Я наперед это знала: давно уж известно, что ты
никаких родственных чувств не имеешь, что сестра, что чужая - все равно; в
тебе даже нет дворянской гордости; тебе ведь нипочем, что бесславят наше
семейство, которое всегда, можно сказать, отличалось благочестием и
нравственностью.
- Это одна клевета.
- Да за что же вы меня-то мучите, за что же я-то терзаюсь? Вы, можно
сказать, мои злодеи; в ком мое утешение? О чем я всегда старалась? Чтобы
было все прилично... хорошо... что же на поверку вышло? Мерзость...
скверность... подлость... Я девок своих за это секу и ссылаю в скотную. Бог
с вами, бог вас накажет за ваши собственные поступки. Съездить не хочешь!
Лентяй ты, сударь, этакий тюфяк... ты решительно без всяких чувств, жалости
ни к кому не имеешь!
В продолжение этой речи голос Перепетуи Петровны делался более и более
печальным, и, наконец, она начала всхлипывать.
- Нет, видно, мне в жизни утешения ни от чужих, ни от родных: маятница
на белом свете; прибрал бы поскорее господь; по крайней мере успокоилась бы
в сырой земле!
Перепетуя Петровна очень расстроилась.
Вошла горничная и сказала, что больная проснулась.
- Не сказывайте ей обо мне, - говорила Перепетуя Петровна, - я не могу
ее видеть, мою голубушку; страдалицы мы с ней, по милости прекрасных
детушек! Я сейчас еду...
И действительно уехала, не простясь даже с Павлом.
Перепетую Петровну возмутила Феоктиста Саввишна. Она рассказала ей
различные толки о Лизавете Васильевне, носившиеся по городу и по
преимуществу развиваемые в дружественном для нее доме, где прежде очень
интересовались Бахтиаровым, а теперь заметно на него сердились, потому что
он решительно перестал туда ездить и целые дни просиживал у Масуровых.
Феоктиста Саввишна, поговорив с Перепетуей Петровной, вздумала заехать
к Лизавете Васильевне посидеть вечерок и собственным глазом кой-что
заметить. Она непременно ожидала встретить там Бахтиарова; но Лизавета
Васильевна была одна и, кажется, не слишком обрадовалась гостье. Сначала
разговор шел очень вяло.
- А вы не выезжаете? - спросила Феоктиста Саввишна.
- Нет, я не выезжала эти дни... Голова болит.
- Время такое, насморки везде. А я так сегодня целый день не бывала
дома; бездомовница такая сделалась, что ужас; теперь вот у вас сижу, после
обеда была у вашей тетушки... как она вас любит! А целое утро и обедала я у
Кураевых... Что это за прекрасное семейство!
- А вы знакомы?
- Господи помилуй! Мало что знакома: я, можно сказать, дружна, близка к
этому семейству.
- Которая из дочерей у них лучше? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, Лизавета Васильевна, я просто не моту вам на это отвечать! Они
обе, можно сказать, как два амура или какие-нибудь две белые голубки.
- Которая у них брюнетка?
- Старшая.
- Она мне лучше нравится.
- Да, это Юлия Владимировна: прекрасн
- Нет, мне нечего ее щадить; она сама себя не щадит, коли так делает; я
говорю, что чувствую. Я было хотела сейчас же ехать к ней, да Михайла
Николаича пожалела, потому что не утерпела бы, при нем же бы все выпечатала.
А ты так съезди, да и поговори ей; просто скажи ей, что если у них еще раз
побывает Бахтиаров, то она мне не племянница. Слышишь?
- Я не поеду, тетушка.
- Как тебе ехать? Я наперед это знала: давно уж известно, что ты
никаких родственных чувств не имеешь, что сестра, что чужая - все равно; в
тебе даже нет дворянской гордости; тебе ведь нипочем, что бесславят наше
семейство, которое всегда, можно сказать, отличалось благочестием и
нравственностью.
- Это одна клевета.
- Да за что же вы меня-то мучите, за что же я-то терзаюсь? Вы, можно
сказать, мои злодеи; в ком мое утешение? О чем я всегда старалась? Чтобы
было все прилично... хорошо... что же на поверку вышло? Мерзость...
скверность... подлость... Я девок своих за это секу и ссылаю в скотную. Бог
с вами, бог вас накажет за ваши собственные поступки. Съездить не хочешь!
Лентяй ты, сударь, этакий тюфяк... ты решительно без всяких чувств, жалости
ни к кому не имеешь!
В продолжение этой речи голос Перепетуи Петровны делался более и более
печальным, и, наконец, она начала всхлипывать.
- Нет, видно, мне в жизни утешения ни от чужих, ни от родных: маятница
на белом свете; прибрал бы поскорее господь; по крайней мере успокоилась бы
в сырой земле!
Перепетуя Петровна очень расстроилась.
Вошла горничная и сказала, что больная проснулась.
- Не сказывайте ей обо мне, - говорила Перепетуя Петровна, - я не могу
ее видеть, мою голубушку; страдалицы мы с ней, по милости прекрасных
детушек! Я сейчас еду...
И действительно уехала, не простясь даже с Павлом.
Перепетую Петровну возмутила Феоктиста Саввишна. Она рассказала ей
различные толки о Лизавете Васильевне, носившиеся по городу и по
преимуществу развиваемые в дружественном для нее доме, где прежде очень
интересовались Бахтиаровым, а теперь заметно на него сердились, потому что
он решительно перестал туда ездить и целые дни просиживал у Масуровых.
Феоктиста Саввишна, поговорив с Перепетуей Петровной, вздумала заехать
к Лизавете Васильевне посидеть вечерок и собственным глазом кой-что
заметить. Она непременно ожидала встретить там Бахтиарова; но Лизавета
Васильевна была одна и, кажется, не слишком обрадовалась гостье. Сначала
разговор шел очень вяло.
- А вы не выезжаете? - спросила Феоктиста Саввишна.
- Нет, я не выезжала эти дни... Голова болит.
- Время такое, насморки везде. А я так сегодня целый день не бывала
дома; бездомовница такая сделалась, что ужас; теперь вот у вас сижу, после
обеда была у вашей тетушки... как она вас любит! А целое утро и обедала я у
Кураевых... Что это за прекрасное семейство!
- А вы знакомы?
- Господи помилуй! Мало что знакома: я, можно сказать, дружна, близка к
этому семейству.
- Которая из дочерей у них лучше? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, Лизавета Васильевна, я просто не моту вам на это отвечать! Они
обе, можно сказать, как два амура или какие-нибудь две белые голубки.
- Которая у них брюнетка?
- Старшая.
- Она мне лучше нравится.
- Да, это Юлия Владимировна: прекрасн