го дохода.
- Мне сестра говорила, - возразил Павел, не могши снести этой лжи, -
что у вас имение осталось только в здешней губернии.
- Вот пустяки-то, так уж пустяки! - вскричал Масуров, нисколько не
сконфузившись. - Верьте ей: она ужасная притворщица!
Подали закуску.
- Выпьемте-ка, любезный братец, по стаканчику хереску в честь нашего
знакомства.
От стаканчика Павел отказался и выпил только рюмку; но Масуров выпил
целый стакан.
- Послушайте, братец, - начал он, садясь около Павла, - что, если я вас
о чем попрошу, исполните?
- Что такое?
- Нет, скажите наперед, что вы не откажете.
- Я не знаю, в чем еще состоит просьба.
- Нет ли у вас рублей двухсот взаймы? Я так издержался, что, ей-богу,
даже совестно! Только жене, ради бога, не говорите, - продолжал он шепотом,
- она терпеть этого не может; мне, знаете, маленькая нуждишка на собственные
депансы{315}.
Мороз пробежал по коже Павла; он почувствовал полное отвращение к зятю.
- Я не имею денег, - отвечал он сухо.
- Ах, черт возьми, это скверно! Не знаете ли по крайней мере у кого
занять? - продолжал не унывавший Масуров. - Покутили бы, канальство, вместе!
Павел на это ничего не ответил, но молча встал и пошел было в соседнюю
комнату.
- Куда это вы? - спросил его Масуров.
- Я ищу сестру; хочу проститься.
- Посидите! Она сейчас выйдет. Вы, видно, не охотники пошалить? А
еще... - Продолжение этой речи было прервано приходом Лизаветы Васильевны.
- Прощай, сестрица, - сказал Павел, не могши подавить в себе
неприятного чувства.
- Обедай у нас, Поль!
Павел хотел было отказаться, но ему жаль стало сестры, и он снова сел
на прежнее место. Через несколько минут в комнату вошел с нянькой старший
сын Лизаветы Васильевны. Он, ни слова не говоря и только поглядывая искоса
на незнакомое ему лицо Павла, подошел к матери и положил к ней головку на
колени. Лизавета Васильевна взяла его к себе на руки и начала целовать.
Павел любовался племянником и, кажется, забыл неприятное впечатление,
произведенное на него зятем: ребенок был действительно хорош собою.
- Поленька! Кто это сидит? - спрашивала его Лизавета Васильевна,
указывая на брата.
Ребенок глядел на Павла и молчал.
- Постой, я тебе на ушко шепну, - продолжала мать и, пригнув его
головку, что-то ему шепнула.
- Кто же? - снова повторила она, указывая на брата.
- Дада, - отвечал шепотом ребенок.
- Полька! Поди сюда! - кричал Масуров, видно, желавший тоже приласкать
сына.
Ребенок посмотрел на него и не думал сходить с коленей матери.
- Поди сюда, говорят тебе, - повторил Масуров, протягивая руки. - Лиза,
душка моя, пошли его ко мне.
- Поди к отцу, - сказала Лизавета Васильевна, ссаживая Поля с коленей.
Ребенок нехотя начал переходить комнату; но только что подошел к
папеньке, как сейчас же заревел: Михайло Николаич, по обыкновению, ухватил
его пухленькую щечку между пальцами и начал трясти.
- Экий какой! Сейчас и заплакал!
Лизавета Васильевна молча встала и взяла опять сына к себе на колени;
дитя тотчас же замолчало.
Обед прошел обыкновенным своим порядком. Павел и Лизавета Васильевна
мало ели и больше молчали; но зато много ел и много говорил Михайло
Николаич. Он рассказывал шурину довольно странные про себя вещи; так,
например,
- Мне сестра говорила, - возразил Павел, не могши снести этой лжи, -
что у вас имение осталось только в здешней губернии.
- Вот пустяки-то, так уж пустяки! - вскричал Масуров, нисколько не
сконфузившись. - Верьте ей: она ужасная притворщица!
Подали закуску.
- Выпьемте-ка, любезный братец, по стаканчику хереску в честь нашего
знакомства.
От стаканчика Павел отказался и выпил только рюмку; но Масуров выпил
целый стакан.
- Послушайте, братец, - начал он, садясь около Павла, - что, если я вас
о чем попрошу, исполните?
- Что такое?
- Нет, скажите наперед, что вы не откажете.
- Я не знаю, в чем еще состоит просьба.
- Нет ли у вас рублей двухсот взаймы? Я так издержался, что, ей-богу,
даже совестно! Только жене, ради бога, не говорите, - продолжал он шепотом,
- она терпеть этого не может; мне, знаете, маленькая нуждишка на собственные
депансы{315}.
Мороз пробежал по коже Павла; он почувствовал полное отвращение к зятю.
- Я не имею денег, - отвечал он сухо.
- Ах, черт возьми, это скверно! Не знаете ли по крайней мере у кого
занять? - продолжал не унывавший Масуров. - Покутили бы, канальство, вместе!
Павел на это ничего не ответил, но молча встал и пошел было в соседнюю
комнату.
- Куда это вы? - спросил его Масуров.
- Я ищу сестру; хочу проститься.
- Посидите! Она сейчас выйдет. Вы, видно, не охотники пошалить? А
еще... - Продолжение этой речи было прервано приходом Лизаветы Васильевны.
- Прощай, сестрица, - сказал Павел, не могши подавить в себе
неприятного чувства.
- Обедай у нас, Поль!
Павел хотел было отказаться, но ему жаль стало сестры, и он снова сел
на прежнее место. Через несколько минут в комнату вошел с нянькой старший
сын Лизаветы Васильевны. Он, ни слова не говоря и только поглядывая искоса
на незнакомое ему лицо Павла, подошел к матери и положил к ней головку на
колени. Лизавета Васильевна взяла его к себе на руки и начала целовать.
Павел любовался племянником и, кажется, забыл неприятное впечатление,
произведенное на него зятем: ребенок был действительно хорош собою.
- Поленька! Кто это сидит? - спрашивала его Лизавета Васильевна,
указывая на брата.
Ребенок глядел на Павла и молчал.
- Постой, я тебе на ушко шепну, - продолжала мать и, пригнув его
головку, что-то ему шепнула.
- Кто же? - снова повторила она, указывая на брата.
- Дада, - отвечал шепотом ребенок.
- Полька! Поди сюда! - кричал Масуров, видно, желавший тоже приласкать
сына.
Ребенок посмотрел на него и не думал сходить с коленей матери.
- Поди сюда, говорят тебе, - повторил Масуров, протягивая руки. - Лиза,
душка моя, пошли его ко мне.
- Поди к отцу, - сказала Лизавета Васильевна, ссаживая Поля с коленей.
Ребенок нехотя начал переходить комнату; но только что подошел к
папеньке, как сейчас же заревел: Михайло Николаич, по обыкновению, ухватил
его пухленькую щечку между пальцами и начал трясти.
- Экий какой! Сейчас и заплакал!
Лизавета Васильевна молча встала и взяла опять сына к себе на колени;
дитя тотчас же замолчало.
Обед прошел обыкновенным своим порядком. Павел и Лизавета Васильевна
мало ели и больше молчали; но зато много ел и много говорил Михайло
Николаич. Он рассказывал шурину довольно странные про себя вещи; так,
например,