а и пересела на
диван, приглашая то же сделать и Павла, но он видел все... и тотчас же
отошел от окна и взглянул на сестру: лицо ее горело, ей было стыдно за мужа;
но оба они не сказали ни слова.
На круглом столе, стоявшем около дивана, лежала какая-то бумага.
Лизавета Васильевна машинально взяла ее и развернула: это была записка
следующего содержания: "Приезжайте сегодня: мы вас ждем. Вы вчера зарвались;
нужно же было понадеяться на шельму валета". Лизавета Васильевна побледнела.
Она очень хорошо знала смысл подобных записок: беспокойство ее еще более
увеличилось, когда вспомнила она, что вчерашний день, сверх обыкновения,
оставила ключи от шкатулки дома. "Он, верно, вчера играл", - подумала она и
вышла в спальню. Увы! Подозрения ее оправдались; шкатулка была даже не
заперта; из пяти тысяч, единственного капитала, оставшегося от продажи с
аукционного торга мужнина имения, она недосчиталась ровно трех тысяч. Видно,
Лизавете Васильевне было очень жаль этих денег: она не в состоянии была
выдержать себя и заплакала; она не скрыла и от брата своего горя -
рассказала, что имение их в Саратовской губернии продано и что от него
осталось только пять тысяч рублей, из которых прекрасный муженек ее успел
уже проиграть больше половины; теперь у них осталось только ее состояние, то
есть тридцать душ. Но чем этим будешь жить? А главное, на что воспитывать
детей, которых уже теперь двое? Вот что узнал Павел о ее семейных
обстоятельствах. Лизавета Васильева просила его поговорить мужу. Павел
обещался.
- Ты только сама начни, сестрица: вдруг неловко, - заметил он.
В то же время послышался голос Масурова.
- Ух! Ой, батюшки, отцы родные! - говорил он, входя в комнату. - Ой,
отпустите душу на покаяние! - продолжал он, кидаясь в кресла. - Ой,
занемогу! Ей-богу, занемогу! - и залился громким смехом.
- Что тебе так весело? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, душка моя! Ты себе представить не можешь, что видел сейчас.
Вообрази... вспомнить не могу... - Но звонкий смех, которым разразился он,
снова прервал его речь.
Брат и сестра невольно улыбнулись, глядя на наивную веселость Михайла
Николаича.
- Да что такое? - повторила Лизавета Васильевна.
- Вы сами умрете со смеха, - продолжал Масуров, утирая выступившие от
смеха на глазах слезы. - Можешь себе представить: вхожу я в кухню, и что же?
Долговязая Марфутка сидит на муже верхом и бьет его кулаками по роже, а он,
знаешь, пьяный, только этак руками барахтается. - Тут он представил, как
пьяный муж барахтается руками, и сам снова захохотал во все горло, но
слушатели его не умерли со смеха и даже не улыбнулись: Лизавета Васильевна
только покачала головой, а Павел еще более нахмурился. "И это человек, -
думал он, - семьянин, который вчера проиграл почти последнее достояние своих
детей? В нем даже нет раскаяния; он ходит по избам и помирает со смеха,
глядя на беспутство своих дворовых людей". Михайло Николаич еще долго
смеялся; Павел потихоньку начал разговаривать с сестрой.
- Ну, душка, - говорил, унявшись, Масуров и обращаясь к жене, - вели-ка
нам подать закусить, знаешь, этого швейцарского сырку да хереску. Вы,
братец, извините меня, что я ушел; страстишка! Нельзя: старый, знаете,
коннозаводчик. Да, черт возьми! Славный был у меня завод! Как вам покажется,
Павел Васил
диван, приглашая то же сделать и Павла, но он видел все... и тотчас же
отошел от окна и взглянул на сестру: лицо ее горело, ей было стыдно за мужа;
но оба они не сказали ни слова.
На круглом столе, стоявшем около дивана, лежала какая-то бумага.
Лизавета Васильевна машинально взяла ее и развернула: это была записка
следующего содержания: "Приезжайте сегодня: мы вас ждем. Вы вчера зарвались;
нужно же было понадеяться на шельму валета". Лизавета Васильевна побледнела.
Она очень хорошо знала смысл подобных записок: беспокойство ее еще более
увеличилось, когда вспомнила она, что вчерашний день, сверх обыкновения,
оставила ключи от шкатулки дома. "Он, верно, вчера играл", - подумала она и
вышла в спальню. Увы! Подозрения ее оправдались; шкатулка была даже не
заперта; из пяти тысяч, единственного капитала, оставшегося от продажи с
аукционного торга мужнина имения, она недосчиталась ровно трех тысяч. Видно,
Лизавете Васильевне было очень жаль этих денег: она не в состоянии была
выдержать себя и заплакала; она не скрыла и от брата своего горя -
рассказала, что имение их в Саратовской губернии продано и что от него
осталось только пять тысяч рублей, из которых прекрасный муженек ее успел
уже проиграть больше половины; теперь у них осталось только ее состояние, то
есть тридцать душ. Но чем этим будешь жить? А главное, на что воспитывать
детей, которых уже теперь двое? Вот что узнал Павел о ее семейных
обстоятельствах. Лизавета Васильева просила его поговорить мужу. Павел
обещался.
- Ты только сама начни, сестрица: вдруг неловко, - заметил он.
В то же время послышался голос Масурова.
- Ух! Ой, батюшки, отцы родные! - говорил он, входя в комнату. - Ой,
отпустите душу на покаяние! - продолжал он, кидаясь в кресла. - Ой,
занемогу! Ей-богу, занемогу! - и залился громким смехом.
- Что тебе так весело? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, душка моя! Ты себе представить не можешь, что видел сейчас.
Вообрази... вспомнить не могу... - Но звонкий смех, которым разразился он,
снова прервал его речь.
Брат и сестра невольно улыбнулись, глядя на наивную веселость Михайла
Николаича.
- Да что такое? - повторила Лизавета Васильевна.
- Вы сами умрете со смеха, - продолжал Масуров, утирая выступившие от
смеха на глазах слезы. - Можешь себе представить: вхожу я в кухню, и что же?
Долговязая Марфутка сидит на муже верхом и бьет его кулаками по роже, а он,
знаешь, пьяный, только этак руками барахтается. - Тут он представил, как
пьяный муж барахтается руками, и сам снова захохотал во все горло, но
слушатели его не умерли со смеха и даже не улыбнулись: Лизавета Васильевна
только покачала головой, а Павел еще более нахмурился. "И это человек, -
думал он, - семьянин, который вчера проиграл почти последнее достояние своих
детей? В нем даже нет раскаяния; он ходит по избам и помирает со смеха,
глядя на беспутство своих дворовых людей". Михайло Николаич еще долго
смеялся; Павел потихоньку начал разговаривать с сестрой.
- Ну, душка, - говорил, унявшись, Масуров и обращаясь к жене, - вели-ка
нам подать закусить, знаешь, этого швейцарского сырку да хереску. Вы,
братец, извините меня, что я ушел; страстишка! Нельзя: старый, знаете,
коннозаводчик. Да, черт возьми! Славный был у меня завод! Как вам покажется,
Павел Васил