тель.
Целый час почти пролежал он, не изменив положения; потом встал и,
казалось, был в сильном волнении: руки его дрожали; в лице, обычно
задумчивом и спокойном, появилось какое-то странное выражение, как бы все
мышцы лица были в движении, темные глаза его горели лихорадочным блеском. Он
начал разбирать свои бумаги и, отложив из них небольшую часть в сторону,
принялся остальные рвать. Через несколько минут все мудрые рукописи, как-то:
лекции, комментарии, конспекты, сочинения, были перерваны на несколько
кусков. Павел принялся было и за книги, но корешковые переплеты устояли
против его рук, и он удовольствовался только тем, что подложил их к печке,
видно, с намерением сжечь их на другой день. Этот энергический припадок,
кажется, был не в духе Павла: он, видно, не был похож на тех горячих людей,
которые, рассердившись, кричат, колотят стекла, часто бьют своих лакеев и
даже жен, если таковые имеются, а потом, через четверть часа, преспокойно
курят трубку. Мой студент после варварского поступка с своими тетрадями упал
в изнеможении на постель; в полночь, однако, он встал и, кажется, несколько
успокоился, потому что бережно начал собирать разорванные бумаги и переложил
книги от печки на прежнее место. Заснул он, впрочем, уж утром.
III
МИХАЙЛО НИКОЛАИЧ МАСУРОВ
На другой день, часу в первом пополудни, Михайло Николаич Масуров, муж
Лизаветы Васильевны, стоял у себя на дворе, в шелковом казакине, в широких
шароварах, без шапки, с трубкою в зубах и с хлыстом в руке. Перед ним гоняли
на корде лошадь, приведенную ему для продажи цыганам. Масуров имел курчавые
волосы, здоровое, смазливое лицо и довольно красивые усы. Его шелковый
казакин, его широкие шаровары, даже хлыст в руке и трубка в зубах очень шли
к его наружности: во фраке или сюртуке он был бы, кажется, гораздо хуже.
Цыган нахваливал лошадь, а Масуров, как знаток, находил в ней
недостатки.
- Смотри, барин, - говорил цыган, - передние-то ноги как несет! Корабли
пройдут.
- Передние-то хорошо несет, да задними-то хлябит; на двуногой-то, брат,
далеко не уедешь. Ванька! Подведи-ка ее сюда! - Ванька подвел лошадь к
барину. - Вот она где хлябит-то, - говорил Масуров, толкая сильно кулаком
лошадь в заднюю лопатку, так что та покачнулась, - шеи-то, смотри, ничего
нет; вот и копыта-то точно у лошака; это уж, брат, значит, не тово, не
породиста.
- Что копыта? - говорил цыган, поднимая ногу у лошади. - Ты посмотри,
какая нога-то у лошади.
- Сашка! Куда ты бежишь? - сказал Масуров, хватая за платье горничную,
которая бежала из избы с утюгом.
- Полноте, сударь, гладить пора. Ей-богу, обожгу: вон барыня смотрит в
окошко.
- Эка важность, барыня! - И он уж хотел было обхватить ее за талию, но
она дотронулась до дерзкой руки утюгом; тот невольно отдернул ее, и
горничная, пользуясь минутой свободы, юркнула в сени. - Эка, пострел,
хорошенькая! - заметил Масуров, глядя ей вслед.
Горничная действительно была хорошенькая. Лизавета Васильевна, несмотря
на слабость своего супруга в отношении прекрасного пола, не оберегала себя с
этой стороны, подобно многим женам, выбирающим в горничные уродов или
старух. Она в это время точно сидела с братом у окна; но, увидев, что ее
супруг перенес свое внимание от лошади к горничной, встал
Целый час почти пролежал он, не изменив положения; потом встал и,
казалось, был в сильном волнении: руки его дрожали; в лице, обычно
задумчивом и спокойном, появилось какое-то странное выражение, как бы все
мышцы лица были в движении, темные глаза его горели лихорадочным блеском. Он
начал разбирать свои бумаги и, отложив из них небольшую часть в сторону,
принялся остальные рвать. Через несколько минут все мудрые рукописи, как-то:
лекции, комментарии, конспекты, сочинения, были перерваны на несколько
кусков. Павел принялся было и за книги, но корешковые переплеты устояли
против его рук, и он удовольствовался только тем, что подложил их к печке,
видно, с намерением сжечь их на другой день. Этот энергический припадок,
кажется, был не в духе Павла: он, видно, не был похож на тех горячих людей,
которые, рассердившись, кричат, колотят стекла, часто бьют своих лакеев и
даже жен, если таковые имеются, а потом, через четверть часа, преспокойно
курят трубку. Мой студент после варварского поступка с своими тетрадями упал
в изнеможении на постель; в полночь, однако, он встал и, кажется, несколько
успокоился, потому что бережно начал собирать разорванные бумаги и переложил
книги от печки на прежнее место. Заснул он, впрочем, уж утром.
III
МИХАЙЛО НИКОЛАИЧ МАСУРОВ
На другой день, часу в первом пополудни, Михайло Николаич Масуров, муж
Лизаветы Васильевны, стоял у себя на дворе, в шелковом казакине, в широких
шароварах, без шапки, с трубкою в зубах и с хлыстом в руке. Перед ним гоняли
на корде лошадь, приведенную ему для продажи цыганам. Масуров имел курчавые
волосы, здоровое, смазливое лицо и довольно красивые усы. Его шелковый
казакин, его широкие шаровары, даже хлыст в руке и трубка в зубах очень шли
к его наружности: во фраке или сюртуке он был бы, кажется, гораздо хуже.
Цыган нахваливал лошадь, а Масуров, как знаток, находил в ней
недостатки.
- Смотри, барин, - говорил цыган, - передние-то ноги как несет! Корабли
пройдут.
- Передние-то хорошо несет, да задними-то хлябит; на двуногой-то, брат,
далеко не уедешь. Ванька! Подведи-ка ее сюда! - Ванька подвел лошадь к
барину. - Вот она где хлябит-то, - говорил Масуров, толкая сильно кулаком
лошадь в заднюю лопатку, так что та покачнулась, - шеи-то, смотри, ничего
нет; вот и копыта-то точно у лошака; это уж, брат, значит, не тово, не
породиста.
- Что копыта? - говорил цыган, поднимая ногу у лошади. - Ты посмотри,
какая нога-то у лошади.
- Сашка! Куда ты бежишь? - сказал Масуров, хватая за платье горничную,
которая бежала из избы с утюгом.
- Полноте, сударь, гладить пора. Ей-богу, обожгу: вон барыня смотрит в
окошко.
- Эка важность, барыня! - И он уж хотел было обхватить ее за талию, но
она дотронулась до дерзкой руки утюгом; тот невольно отдернул ее, и
горничная, пользуясь минутой свободы, юркнула в сени. - Эка, пострел,
хорошенькая! - заметил Масуров, глядя ей вслед.
Горничная действительно была хорошенькая. Лизавета Васильевна, несмотря
на слабость своего супруга в отношении прекрасного пола, не оберегала себя с
этой стороны, подобно многим женам, выбирающим в горничные уродов или
старух. Она в это время точно сидела с братом у окна; но, увидев, что ее
супруг перенес свое внимание от лошади к горничной, встал